Слава Лён

Из книги «БРОНЗОВЫЙ ВЕК: КНИГА ПОСЛАНИЙ (1955 — 2003)»

Предуведомление Венедикта Ерофеева

Венедикт ЕРОФЕЕВ

Слава ЛЁН: КНИГА ПОСЛАНИЙ

Мы сидим на лавочке Рождественского бульвара. За спиной (не видно) – в пух и прах разбитый большевиками Рождественский монастырь. А чуть дальше – обе Лубянки. Малая и Большая. Куда нас по очереди таскают – пока на допросы.

Мы сидим напротив квартиры фотографа Володи Сычёва, где развешаны работы Шемякина – выставка "ШЕСТЬ ЛЕТ ОТСУТСТВИЯ". Какую организовали Слава Лён и Есауленко. А свои роскошные литографии из Парижа Шемякин прислал по "дипломатическим каналам". Нелегально! – в этом соль: впервые из Парижа -- в Москву. А не – наоборот.

Работы свои Миша Шемякин дарит Третьяковке, но она их – по окончании выставки – не возьмёт. Побоится! – хотя и очень хочется.

Милиция и ГБ много дней держали квартиру Сычёва в оцеплении, изредка пропуская лишь дипломатов. Шум в Париже большой, в Москве –

мёртвая тишина. "Период застоя", – будут через десять лет говорить сами про себя большевики. "Век лагерей и тюрем", -- говорим мы. Страшное время! Это мы сидим на лавочке, а другие уже – сидят… "Пис-с-сатели," – шипит змей-горыныч на Лубянке.

Скоро начнётся победоносная афганская война, и в ссылку – без суда и следствия – будет отправлен даже академик Сахаров. Солженицын давно депортирован. Бродский уехал в 72-м.

На бульваре – май 1978-го. Солнышко. Тепло. Мы ещё не знаем стихов Бродского:

"Кафе. Бульвар.

Подруга на плече.

Луна, что твой генсек в параличе…"

Но всё равно боимся их произносить. Даже шёпотом.

В августе "за бугор" уедет Александр Зиновьев с женой Ольгой – сидит между мной и Лёном – и дочерью. "Зияющие высоты" начали триумфальное шествие по миру – наш друг Олег Целков, новоявленный тогда парижанин, сказал по телефону, что бестселлер читают даже таксисты (в Москве – художник-интеллектуал Эдик Штейнберг не смог одолеть). Счастливый Зиновьев вовсю, зачем-то многократно возвращаясь к пустой теме, расхваливает мою "Москву – Петушки" и "Верного Руслана" Владимова. Который с Натальей Кузнецовой – крайняя справа – скоро тоже подастся на Запад. Через год с небольшим – после смертельной схватки с КГБ, здесь, в СССР.

Мы с Лёном остаёмся в Москве.

В Абрамцеве.

До упора…

Лён тридцать лет не устаёт писать "Книгу посланий". В своей хитрой просодии квалитизма. Издавая стихи, как я «Петушки», в одном экземпляре:

"Мы прожили долгую жизнь нагишом…"

АБРАМЦЕВО, 28 января 1990

ПОСЛАНЬЕ К ОЛЕГУ ЦЕЛКОВУ В ДЕМИНУТИВЕ

Москва моих засыпанных прудов,

Речушек заспанных,

задавленных людишек,

Босых ступней конечности лодыжек,

рассыпанных на тысячи ладов!

В лопатках

лапоточками стучат

Пеньки моих последних деревушек—

По щиколку в траве гусиных ушек

Козы,

в которой семеро внучат.

Но маковки вменяют торжество

Моим церквушкам суше позолота! —

Москва родная Сукина болота,

Чертановки,

впадающей в него.

А коли вправду молвить,

куполов

И в книжках не отыщется,

с осьмушку

Осталось твёрдых ядрышек –

на мушку

Беру Иван Великого голов.

Как весело сучит посадский люд

Босыми пятками и нагишом во Храме

Христа Спасителя

под винными парами —

Кто думал, что воды сюда нальют!

Народная гульба идет внутри! —

И я плыву,

я победил француза

В двенадцатом году! —

Европе пузо

Я покажу, за так её дери!

Нырнёшь с Волхонки инде – в Сандунах

Очутишься,

очухавшись,

напару

С попёнком завербованным — но пару

Поддать умеет —

ходит в колдунах!

В предбаннике по пиву в “Жигулях”,

По ракам,

по креветкам,

по лангустам

И — по рукам! —

По-а-а бабам! —

а не густо

Целковыми — так счастье не в рублях.

Москва моих овершков и овраж-

ков Зюзинской не то, чтобы вершины,

Но всё-таки горы! —

на свой аршин и

Меряю, входя помалу в раж.

Принадлежа древней к останцу

Пластом доледникового рельефа,

Я не горюю на верхушке бьефа

Перервинской плотины молодцу.

У слободского у меня — река

Котловка,

как положено, с коленцем,

Что выкинуто сызмалу,

с поленцем,

Плывущим из поленницы пока.

Но скоро понастроят, говорят

В народе неотесанном,

градирен,

Как в Тушино,

пивнушек,

живодёрен —

Для просвещенья устных октябрят.

А знаменитый Зюзинский лесок

До Узкого

с его широким бытом

Забитых академиков,

дебатам

Которых не хватает голосок! —

Коль скоро окружающей среде

Понадобилась вдруг-таки Охрана,

То о свободе для самих не рано

Охранников потолковать!

К среде

С Грузинской зоопарк перенесут —

Тут для самих и для самцов достанет

Дыханья кубатуры,

в Теплом Стане

Теплей им будет, но — шемякин суд!

Вот птичка — не работает, но ест,

Как ни крути вола — ни шьёт, ни порет.-

Пора! — пусть городничий откупорит

Закон,

пока замок не надоест.

Москва моих некожаных дорог,

Дорожек бархатных,

заезженных лошадок

Мосточка у Богу в рай, который шаток –

Не рай, но мост! —

играй Единорог!

Коли пешком до Тушино как вождь

Идешь из Зюзино, держась сторонки

Своей,

то шестикрылые сороки

Стригут на бреющем полёте

дождь.

А солнышка грибного благодать —

Как бабочка на лысине Сократа

Из доморощенных,

разбитого стократно

По скверикам,

каких рукой подать.

До Тушино пешком и босиком иду

Иду до “Тайной Вечери”, как будто

Крещёный мир стоит! —

пивная будка

Вдогонку подвизается баском.

До праздника Крещенья на Руси

Осталась тыща лет! —

и мой художник

Рисует Иисуса в вёдро,

в дождик —

Искариота, Господи рази!

Резиновые личики зубов

Недостающих кисти винограда

Господней крови Чашей вертограда,

Сполна испитой

с горя и забот.

Бутылок с поднаготной натюрморт

В масштабе к одному один,

конечно,

Беднее по вещественности нежной

Улыбки масляно-холщёвых морд!

Давай, художник, выпьем за вино.

Из Каны Галилейской,

за свободу,

Загробную,

за вербную субботу,

За семерых! —

как повелось давно.

15 Июля 1966

ПОСЛАНЬЕ К ЮРИЮ КОНОНЕНКО

ИЗ КВЖД — В РЕ-ЦЕПТУАЛИЗМ

«Как я дерзал!

Если вы так дерзнёте,

вас хватит кандрашка или паралич.»

Венедикт Ерофеев,

“Москва — Петушки”

Сапожником гвозди вбиваю

В дорогу,

что под сапогом

Прогнулась до лагеря.

Сваю

Выкладывая на погон

И шпалу добавив в петличку

Сотрудника КВЖД,

Начищу до солнышка лычку

В поэме о Вечном Жиде,

Скитающемся

с буддистом

И древним китайцем в очках

И с синеньким скромным

батистом

Платочка, — надзором ЧК

Забытыми!

Господом Богом

Отпущены наши грехи

Творцов многомудрия —

боком

Выходят сегодня стихи

На благообразной парсуне,

Держащей судьбу в кулаке

Изографа,

споро и всуе

Приписанные в уголке

Свободы рисунка и тона

Лилового

детворы

Зверюшек,

пичужек — картона

Новосибирской дыры,

Где падает снег прошлогодний

На холст — до кордона,

на лист…

Дерзай же,

богоугодный

И — первый — Ре-Цептуалист.

4 марта 1994

ПОМИНКИ ПО ВЕНИЧКЕ НАЧЕРДАКЕ

С БЕЛЛОЙ И БОРЕЙ МЕССЕРЕРОМ

Московского быта коротким век

тюрьмы

оказался вдруг

наощупь,

на слух — наглазок,

и весь

рухнул наземь из рук

державных, вроде бы,

но крова-

вых слишком у нас,

и вот

живём, как люди, от Покрова

до Пасхи

четвёртый год

воли,

какую забыли знать

в подполье — на чердаке,

эдакая

нищая знать,

на своём говорке

протянувшая семьдеся лет

с лихвой — с лихом! —

пора

разгладить углы траурных лент

у смертного одра

венков погребальных,

и на кой —

заокеанский джин! —

по-русски

помянем заупокой

того,

кто не дожил

до звезды и орденских лент

через плечо! —

как дурак,

умер до греческих календ,

до — пока свистнет рак.

И мы, запрокинув, как горнист,

голову,

память пьём

на чердаке,

ноги с карниз-

а свесив втроём.

11 мая 1994

Москва, Поварская — 20

ВЫСОКОЙ ПАМЯТИ УЧИТЕЛЯ МОЕГО

МИХАИЛА ШВАРЦМАНА (1926–1997)

Москва — в дождях нелепых ноября.

Народ — в чистилище.

Художник — в коме.

Церквушка числиться в облисполкоме

В строительных лесах устала

зря.

Откуда столько нищих в ноябре

С порядком не считается пернатых,

Зимующих на рельсах.

Губернатор

Забыл —

в номенклатуре и добре

Ворованного наспех — о частях

Строительных

в объёме Новой Смуты,

Летят века, но замерли минуты,

Как караул почётный, —

на часах.

Источник — Богородица — Живо-

творящий — именуется церквушка,

Где отпевают иерата,

кружка

Идёт по кругу памяти его.

Поминки пить с кутьёй и на блинах

Нащёкинского дома на чужбине

Родной земли в заоблачной ложбине —

Уделом исполина в пеленах.

А сверх того,

противится душа

Неявному греху самосожженья

По завещанью вроде бы —

но жженье

всего лишь слово шопотом дыша.

О, пени по-пустому! — суета

Раздавленных надгробием и скорбью

БОГООСТАВЛЕННОСТИ! —

выпестуешь скоро

ли самоволие —

сойти с креста.

Ты нас учил,

со-мнением глубок,

И проповеди вторя под сурдинку

Смотрели мы —

закрыв глаза — в срединку

Тобою указуемого:

БОГ!

18 - 20 ноября 1997,

Царицыно — дом Нащёкина

ПОСЛАНЬЕ К УФЛЯНДУ

В ДЕНЬ СМЕРТИ БРОДСКОГО

Я говорю, могила глубока.

О, Господи,

в земном благополучьи

не чуять праха! –

ломаной полушки

не стоит быт посмертного лобка.

Весь ужас в том,

что там лежать всегда:

и год, и два, и сто – тысячелетье

наощупь достоверное! –

в жилете

и пиджаке,

и – лезет борода…

Начать с того, что чопорное Сан-

Микеле разгорожено на грядки

с удельным весом – каждой! –

по награде – почёт,

по сеньке – шапка,

чину – сан.

Ты – на задворках! –

нобелевский приз

не угодил в глазах аборигенов

в зачёт цены,

а – гениальность в генах,

по местной моде, даже на каприз.

Ты одинок в кладбищенском углу,

как не был – в одиночке,

в захолустье.

Тут конфессионально – по-холуйски –

усопших сортируют на колу!

ТЫ не попав ни к дожам,

ни к като-

ликам, ни к православным,

ни к евреям,

к Стравинскому и Дягилеву – рея

душой над раем избранных –

НИКТО!

Вдова, всегда которая права

качать горазда,

от души хотела добра! –

и хоть безжизненного тела

не имет срам, –

согбенно,

рукава

спустя, но поминальщик – удручён,

главу склоняя в падежах могилы

чужой – на этом поприще! –

могли бы,

ворчит, подумать заживо…

О – чём?

О кладбище в Нью-Йорке? – или о

Васильевском? –

который пресловутым

вдова заочно именует: фу ты,

опять пристал!

как банный лист!

кило презренья!

…Равнодушно облака

стоят над Сан-Микеле.

Без ухода

стоит – заброшена! – могила.

Кода

из Реквиема в памяти пока…

Не зарастёт народная тропа,

поскольку нет – печальной,

лопухами.

Вдова помрёт к Успенью.

Но – богами

и музами составлена – толпа

склониться над изгнанником придти,

гонимым и за гробом, не преминет.

ТВОЕЙ МОГИЛЕ МЕСТА НЕТ –

прямые –

НА ВСЕЙ ЗЕМЛЕ! –

не для тебя пути.

ПОСЛАНЬЕ К ОЛЕГУ ЦЕЛКОВУ В ДЕМИНУТИВЕ

ПАМЯТИ ИГОРЯ ХОЛИНА