СЕРГЕЙ ШАБАЛИН

ДУБРОВСКИЙ ФЛАГ

На Дубровке сносят старый дом

до костей изъеденный пожаром.

Зрители смеются – им не жалко

дома и всего, что было в нем.

Я ценю бесчувственность толпы –

фигуранты сносов и пожаров

знают: рядом с домом пробежала

жизнь их страны. Троянский быт,

коммуналок гордое бессилье…

Трехэтажный короб, что без ванных,

должен умереть, как ветхий символ

неосуществившейся нирваны.

Экскаватор, будто метроном,

завершает счет обидам веским.

Зрителям не жалко занавески

за открытым в прошлое окном.

В здешнем неудавшемся кино

этот кадр никому не нужен.

Белый флаг был выброшен давно,

но его не видели снаружи.

Жалко, что небесный режиссёр

не заметил в будничном простое:

неказистой кухоньки простор,

что дарил участие простое.

Возвращаясь вечером домой,

как геронт из небыли советской,

я смотрел не на дубровский морг,

а на свет за белой занавеской.

Но прорвали обороны фланг.

Что-то я наверно проворонил.

…Потому что мой кухонный флаг

под горой кирпичной похоронен.

2000

Я ПОТЕРЯЛ ТЕБЯ

Я потерял тебя в убогом каждодневье.

В стране сытых желудков и некормленных чувств.

В стране, в которой общаются по инерции

И никто никому по сути не интересен

Ты была сасительным несоответсвием

В кожанке а ля «Секс пистолс»

И оранжевыми зайчиками в солнечных волосах…

Я бросился искать тебя в бары восточного Вилледжа,

Но ты жила в них весной 89-го, а сегодня зима 97-го –

Много империй дружб и смертей утекло с тех пор.

Как разжалованный дирижер, я вслушивался в звуки уличного оркестра,

Но он безнадежно фальшивил без твоей первой скрипки.

Смотреть было не на что:

Береты ямайских эмигрантов все также безразмерны,

А польские лесбиянки Беата и Виолетта
По-прежнему рассказывают пастве невзрачного бара

О своих профессиональных достижениях.

Куда бежать? В Россию?

Но там сегодня постсоветское пространство.

В банановые республики?

Слишком начитан и мрачен.

Осталось только заказать дешёвого пива

И рассказать подрастающим поколениям о том, как не нужно жить,

Если они пожелают слушать.

Я потерял тебя…

ПАМЯТНИК

Под внезапным снегом – ножом хирурга –

Расчленившим ночь, как канал Америку,

Хмуро высясь над планиметрией

Опустевшего Вильямсбурга,

Над барочно-барачной рухлядью,

Возведенной при первом Рузвельте,

В мир иной, суммируя сумерки

Он отплыл под волынку Бруклина…

Место смерти отчаливший выбрал сам,

Видя в этом отказа толику

От привычных бросков и выбросов

В зоопарке титанов и стоиков.

…Отключившись одномоментно,

Не заметил, как стал монументом.

Он был циклом распада. Найдя причал

В эйфории триумфов Пирровых,

– Не терплю бессилие! – он кричал,

Человечьим сырьем жонглируя.

По его щекам составы ползли.

Шла пехота по лбищу потному.

Он однажды сбежал со станка Дали

(Слава Богу, – недоработанным),

От прорывов к небу, впадая в восторг…

Но, в итоге, синь исковеркав,

Был мостом и остался мостом

Между «недо» и «сверхчеловеком».

Я в защитного цвета куртке,

Выхожу, когда день погашен,
Маяков самолетных окурки

Посчитать на макушках башен.

Вдалеке, за угрюмой Грэнд,

Там, где склады и крыс обители,

Возвышается монумент

Побежденному Победителю.

Его голос – железных дорог гудок.

Руки – улицы Вильямсбурга.

…А у сваи ступни растет цветок-

Покаяние демиурга.

1996

***

В.Гандельсману

Землистое пальто

удобренное жизнью

без пуговиц мечты

и стёжек доброты.

Песочный воротник,

как линия межи, но

любое «Мажино»

нетрудно обойти.

Вшивные рукава –

локаторы метелей.

Распоротый карман –

прелюдия растрат.

Заплаты – острова

нестиранных постелей,

в которых пьяный гость

хозяину не рад.

Сукно заветных троп

предательски дыряво.

Казалось, что прочней

заветный матерьял.

В алькове – гардероб –

защита от парадов.

От тех, кто приобрел

и тех, кто потерял.

В прихожей бьется мышь –

здесь весело исчезнуть,

забыв, что за окном

не солнце и не дождь.

На лестнице шумы

прожитого подъезда –

вчерашнее кино

сегодняшних подошв.

Забрызгана пола

вялотекущей грязью,

но дело не к весне,

а смерть, не в двух шагах.

И голова бела

и черный шарф украден

и пыль бессонных лет

блестит на обшлагах.

НЕ МЫ

Я пью обыденный портвейн

Февральским вечером в субботу

И узнаю тебя в толпе

С экстравагантным идиотом.

Преображенские коты

Хвостами хлещут мне по роже.

Это, естественно, не ты,

А та, что на тебя похожа.

В проулках памяти снуя

Коты выруливают в лето.

Это, наверное, не я,

А отзвук прежнего поэта,

Что был отчаянно смешон,

Искал соперника упорно…

Это, по-моему, не он,

А местный оборотень в чёрном.

Прикосновенье полутьмы.

Прощальный штрих, знакомый уголь.

Это, законченно, – не мы,

А звенья замкнутого круга.

РЯЗАНЬ

Когда Москву утюжит солнце ревностно

В Рязани дождь угрюмо-проливной.

В рязанях не загадывают ребусы,

Которые решить не суждено.

Суровый вождь на треугольной площадью

Ласкает сердце вечностью Совка.

Бельишко так не «рыночно» полощется

За рыжим торсом бывшего ДК.

В неведеньи есть толика спасения.

Здесь не прижилось слово банкомат.

Зато есть водка имени Есенина,

Но не высокой пробы, говорят.

Последний пел посконную Рязанщину,

Но устремил в столицы паруса.

В начале это было партизанщиной –

Художнической выходкой С.А.

Потом не состоялось возвращение –

Не ступишь дважды в тот же наворот.

Хотя, Рязань живет не по Есенину.

Бог только знает, чем она живет.

Есть высший сюр в уездности без примеси,

Когда не виден взлет и мягок скат.

В Москве ревут финансовые кризисы.

В Рязани – небо, а под ним тоска.

А также осень безучастно-желтая.

И Кремль в укусах от монгольских стрел.

Центральный рынок. Смертные с кошелками.

И несколько поэтов не у дел.

Здесь не играют в горе-коалиции

И в горны из картона не трубят.

Привет тебе, российская провинция,

Терпящая столицу и себя.

ШКОЛЬНОЕ ФОТО

Так мы жили: с мира по нитке.

По улыбке и по слезинке.

По простынке и по-обидке.

По карьере и смерти ранней.

Жили скромно, но пили быстро…

Не трезвели и ждали лета,

И небесную коммуналку –

Чтоб без кухонных ссор и ЖЭКа.

Что ж, как всякий прохожий, смертный,

Думал, путь мой красив, курсивен…

Сорок лет пролетели мигом –

Ничего не успел сказать я.

За соседним мостом – деревня

Белотелых высотных зданий –

Там просторнее тротуары,

Зеленее травинки в парках.

На автобусной остановке

Фотоснимок найду померкший –

Он, в младенчестве, чёрно-белый,

Оживёт, вдруг, разливом цвета.

Вот – Володя, Артём, Марина

В синих джинсах, в кроссовках красных –

Я когда-то здесь жил, наверно,

Но не помню, когда уехал.

Мы могли б покорить полмира,

На Юпитер слетать могли бы…

А, в итоге, седеем молча

И не чуем героев детства.

В толчее выпускного класса

Двести сорок четвертой школы

Я себя не найду, конечно,

И рука на плече исчезнет…