РОМАН С ТЁТКОЙ ТАНЬКОЙ,

или

ПАМЯТИ ПАМЯТНОЙ ДОСКИ ТЁТКИ ТАНЬКИ ГНЕДИЧ,

моей духовной матери

о. б.куприянову, ю.алексееву, г.усовой, а.щербакову, бетаки-бену и всем-всем-всем…

Вместо дурацкой гробовой доски на доме (да ещё зачем-то освящённой), надо было напрячься и издать мемуары Галки Усовой о Т.Г.Гнедич, ДОПОЛНИВ их воспоминаниями всех выступавших, и – не: Охапкина, Ширали, Кривулина, даже Зойки Афанасьевой и Зойки же Фальковой…

Вот это был бы – памятник.

А доску повесить – раз плюнуть. Доски эти можно изготавливать-отливать на заводе, типовые.

Моя доска уже висит, на Петроградской, где-то рядом со студией ЛенТВ* – как изобретателю газовой турбины Кузьминскому, проку?.. Достаточно довысечь на ней:

“Турбиной, делом рук своих, любовались все. Был здесь и молодой токарь Константин Кузьминский. Стоял, смотрел, как клубится белесоватый пар, слушал жаркое дыхание машины. И вероятно это подсказало ему следующие строки…”

(“Ленинградская правда”, январь? 1961)

… а ныне, о Т.Г.Гнедич – ну, совковая статья – о совковом же мероприятии (освящённом ново-совковой церковью)

нехватает ещё лагерного ордена имени тётки таньки гнедич

выдавать зэчкам, пишущим стихи

или – орден имени людмилы щипакиной:

“щипакину в колонии уважали все…”

(из какого-то детектива, душещипательного)

или издать антологию переводов студии гнедич

начав с её же, неопубликованных

свои, неопубликованные (памяти её) – я уже опубликовал

в разделе тома 2А моей антологии, посвящённом учителям – “отцу и матери”: Д.Я.Дару и Т.Г.Гнедич

и написал немногое, что помнил и знал о ней

“мне наплевать на бронзы многопудье

мне наплевать на мраморную слизь…”

(следующие две строчки – опустим, по сельвинскому:

“первые две строчки мы пишем как хотим, третья строка диктуется нашей гениальностью, а четвёртая – нашей бездарностью…”)

когда умер безногий гигант борис понизовский, актриса норка грякалова – завалила меня письмами: “собираем на памятник боре!...”

изъяснил ей, в писме, что лучшим памятником борису – была бы книга о нём, о его гениальных, осуществлённых и неосуществлённых проектах

боле писем не последовало

книгу ж надо – делать

а досточку повесить – как два пальца обоссать

пушкину – наворочено памятников едва ли не больше, чем ленину

а ПОЛНОЕ собрание а.с.пушкина – печатается и по сю – по недоделанному в 1937-м юбилейному, и по кастрированному академиком томашевским переизданию такового 1949-го и последовавшему (ещё более кошерному) – 1957-го

зато на спонсорские денюжки англии – осуществляется факсимильное издание писем пушкина

его – но не ЕМУ (письма его друга князя вяземского – ищите в полном собрании злоязычного князюшки, которого – нет, не говоря уж за других, менее великих: туманского, вигеля и т.д.)

и тако осуществляется всенародная любовь к поэту

для школьной хрестоматии – вполне достаточно

а гнедич в хрестоматию всё одно не попадёт, хотя байрона в россии знают лучше, чем в англии (не говорю за америку!)

разве – относительным предком своим, который “крив был гнедич поэт…”

но и того гнедича, практически, никто не читал – ну, по гомеру

так что прибитая доска – не вызывает у меня особой радости: так, порезвились-помянули

на фото похорон гнедич, в антологии, том 4Б – олег охапкин читает свои стихи… читают у могилы – ширали… кривулин… куприянов… (не отсняты)

весь цвет питерской поэзии 60-х-70-х…

неизданные – кроме кривулина – и по сю (я имею в виду – грамотно и полноценно), так, по стишку, изредка…

а доски – доски меня не волнуют

кроме “досок судьбы” хлебникова

/4 декабря 2002/

на открытии доски, в “царскосельской газете” – фото дюжины (пересчитал) грустных стариков

чтящих память легендарной мамки, учительницы, лагерницы, поэта (неопубликованного!), хулиганки, умницы “тётки таньки гнедич” – Татьяны Григорьевны Гнедич

о которой – практически, ничего и нигде

(не считать же “распятых” /коммуняк!/ захара дичарова, в двух томах, мемуар г.усовой – и об этом мною писано, но – кто читал?.. всяко – не её ученики…)

так и sicает слава и время, transitом…

Прим., с интернету, 2003:

(*) … и вовсе даже – на васильевском:

“Энциклопедия улиц. Васильевский остров | 6-я и 7-я линии
Васильевский остров. Санкт-Петербург. История. Василеостровский район. Энциклопедия улиц.
Она напоминает о погребенной в 1745 году княгине Г.Н.Амилахвари, дочери кахетинского князя, обер-гофмаршала Н.Георгадзе (Джорджазева).
В 1893 году там снимал квартиру П.Д.Кузьминский – изобретатель газовой турбины.
http://streets.ivo.ru/streets/43.htm – 63К

Средний проспект, № 28/29.
_____Следующий квартал открывается участком № 31/29, угловую часть которого занимает возведенный в 1997 году ресторан «Макдоналдс», а у границ с соседями стоят два небольших старинных дома. О первом из них, двухэтажном, смотри: Средний проспект, № 29/31. Второй – трехэтажный – примыкает к № 33 по б-й линии. Он возведен в 1871-1872 годах по проекту архитектора А.Р.Гешвенда.
_____За домом № 31 начинается большой разрыв в застройке этой стороны улицы. Металлическая ограда отделяет от тротуара озелененные участки № 33 и № 35, в глубине которых стоят небольшие двухэтажные дома. В деревянном особняке, стоявшем на участке № 33, с 1860-х по 1904 год жил П.П.Фан-дер-Флит – университетский профессор математики и физики, прославившийся как талантливый педагог. Он изобрел ряд приборов для демонстрации на лекциях различных физических явлений, издал «Курс геометрии» – руководство для школьных учителей, «Основания механики» – для студентов. У его сына, чиновника управления по сооружению железных дорог, бывал их дальний родственник, студент А.Н.Толстой – будущий писатель. В жизни молодого Толстого К.П.Фан-дер-Флит сыграл большую роль: «...он познакомил меня с новой поэзией. В мезонине, в жарко натопленной комнатке, почти касаясь головой потолка, он читал стихи... По штукатуренным стенам металась его усатая бородатая тень». Здание для детского сада на участке № 33 было построено в конце 1950-х годов.
_____Участок № 37 с деревянным и небольшим каменным особняками принадлежал в середине 1870-х годов граверу Ф.И.Иордану – автору целого ряда портретов русских писателей и художников. В тот период он заведовал гравировальным классом и мозаичным отделением Академии художеств, являлся ректором ее живописного и скульптурного отделений. В 1893 году там снимал квартиру П.Д.Кузьминский – изобретатель газовой турбины. Мемориальной доской в честь него отмечен существующий дом. В 1909-1910 годах военный инженер Э.Ф.Мельцер построил собственный пятиэтажный доходный дом. В оформлении фасада он использовал классицистические элементы. Интерес вызывает барельеф над воротным проездом со стороны двора. Мельцер был профессором Николаевской Инженерной академии и автором трудов по больничному строительству. Здесь в 1920-1930-х годах жил скульптор В.В.Лишев, в 1930-1960-х – П.М.Татаринов, член-корреспондент АН СССР, один из основоположников геологии неметаллических полезных ископаемых.”

(6 апреля 2003)

(Отрывок из эссе: “ГУЛАГ – НЕВИННОУБИЕННЫЕ КОММУНЯКИ”, по книге:

"Распятые", сост. З.Дичаров, вып. 1, 2, "Северо-Запад", Санкт-Петербург, 1993):

"ПОЭТЫ ХОДЯТ ПО КАНАТУ,

А ОН НЕ ВЫДЕРЖИТ ТОЛПЫ..."

(Г.Усова, 1966?, неопубл.)

А ещё там моя "приёмная мать", тётка Танька Гнедич... А пишет о ней – моя любовь и подруга, экстра-класс переводчица (и поэт) Галочка Усова...

Всё, как в жизни.

И придётся мне заново вспоминать, переписывать, и поправлять Галку: то лагерная подруга Анастасия оказывается "тётушкой" (правда, потом объясняется – про "лагерное семейство"), то немецкая овчарка Чалый превращается в "волкодава", то среднего роста Толик оказывается "высоким", но зато она сообщает ранее неизвестные мне подробности об аресте и следствии, я об этом тётку Таньку не расспрашивал: зачем травить человеку душу? Как баба с бабой, Т.Г.Гнедич делилась с Галкой лагерными воспоминаниями, мне она тоже многое говорила... Об этом, даст Бог, я тоже ещё напишу, помимо вместившихся в Антологию пары страничек... Но мне так по-доброму, по-человечески, как Галка, не написать, у меня получается резче, не портрет, а – штрихи к портрету, ну, да кто-нибудь объединит – и моё, и Галкино... Читатель? Тираж этой, на 90% поганой книги – 2 тысячи, моей Антологии, вышедшей в Америке – и вообще 500... А Т.Г.Гнедич умерла 20 лет назад.

... И слава Богу, что о ней – не автор-составитель писал!

Об авторе:

"Дичаров Захар Львович – писатель, журналист. ...

8 сентября 1937 года Захар Дичаров, студент 2-го курса исторического факультета Ленинградского университета, был арестован. ... По приговору Особого Совещания при НКВД СССР за совершение преступлений, предусмотренных статьями 17, 58-8, 58-10 ч.1, 58-11 УК РСФСР (соучастие в террористической деятельности, контрреволюционная агитация и пропаганда) подвергнут длительным политическим репрессиям: 19 лет тюрем, лагеря, ссылки."

(на внутренней стороне задней обложки, вып.1)

– и всё это ничему его не научило...

Но можно ли было его вообще чему бы то ни было научить?…”

/14-30 апреля 1996/

(Опубликовано в “Новом русском слове”, май 1996)

ТОПОРОВ И ЕГО ТЕРРАРИУМ

… кинул поиск на тётку Таньку. Первым выскочил – Топоров.

“Я сижу за столиком в том же писательском кафе…”

(Виктор ТОПОРОВ, “Жестяной барабан перевода”, Постскриптум: Литературный журнал. Под редакцией В.Аллоя, Т.Вольтской и С.Лурье. Вып. 2 (4), 1996. – СПб.: Феникс, 1996)

Надлежит добавить и Топорова (его “мемуар” в “Постскриптуме” о Гнедич и Петрове, и ещё трёх переводчиках)

Топорова я никогда не любил (вычетом за потрясающие эпиграммы), и он платил мне полной взаимностью

У Гнедич я никогда с ним не пересекался (впрочем, и бывал я у неё в 70-х достаточно редко)

“Активно” мы с Т.Г. прообщались 1966-69, года два с половиной, когда шла работа над Байроном, для готовившегося “полного”, и она даже прикрыла меня своей широкой юбкой, фиктивно оформив в секретари, поскольку с ленинградского телевидения меня попёрли в 66-м за “тунеядство” (я как раз тогда уволился из эксурсоводов Павловска и Петергофа, и ещё не успел – к ней)

Но в 69-м меня захлестнул роман с Мариной Соснорой, дурдома (по весне и осени), дела питейные, лирика и пр.; “полное” Байрона накрылось медным тазом (нашлись другие кандидаты-переводчики, на “избранное” – вроде, в Москве)

А приезжать к ней на занятия в ЛИТО, слушать девушек и пожарников, мне как-то было ни к чему (да и всех “звёзд” от неё – Бореньку Куприянова и Юру Алексеева – я тут же переманил к себе в ученики), так разве, иногда – послушать Ширали или Кривулина-Охапкина, выступавших и у неё в ЛИТО

Топорова при этом я, почему-то, не помню (равно и Гурвича-Яснова), всяко, стихов они у неё не читали (или такую серятину, что – не помнится)

Потом я навещал её – от силы, пару раз в год, привозил к ней Сюзанну Масси с Алисией Бэйкер, негритяночкой (о чём уже писано), общался с ней, Анастасией, Егорием и Толиком – по семейному, за кухонным столом

И Толик как-то раз пару суток пьянствовал у меня, с Геной Шмаковым (с какого-то очередного тётки-Танькиного гонорара), что запомнилось

Но в переводы, переведя менее полудюжины стихов Байрона и начало Суинберна, “Сад Прозерпины”, я более не лез – за полной безнадежностью

Тогда же охолонел я к Ваське Бетаки (за клиническую глупость его), а эпизодический роман с Галкой – перешёл в спокойную дружбу, не боле

Более меня интересовала Васькина племянница, Машка-обезьянка и подружка её, белотелая Маргарита (которой, вроде бы, даже стихи)

70-м годом значится роман Миши Юткевича с “Кулан-ханум”, дикой ослицей из секции копытных Лен.зоопарка, где я в то лето работал (и что нашло своё отражение в романе), с Сашей Щербаковым, многопомнимым, но малознатым, словом, с кругом учеников-переводчиков “школы Гнедич”

И эпизодические выпивоны с приёмным сыном её, Толиком Архиповым (где-то на фото 1971, рядом с винразливом на Жуковского)

К тётке Таньке я всегда относился нежно и уважительно, она платила мне взаимностью, но “сделать” для меня ничего не могла – а и должна ли была?

Та доброта, внимание (к жизни и стихам), которыми она дарила меня – было куда как более “пробивания” ли в секцию переводчиков, или делёжкой какого халявного пирога, на оные переводы (никогда не припомню даже разговоров – на тему, хлебно-животрепещущую, о переводческой кормушке)

Байрона мы переводили – по любви, к нему и к учительнице нашей, а не “для хлеба”

Так же – переводили и первые ученики её – Лэнгстона Хьюза, чудом вышедшего, в переводах “школы Гнедич”: Щербаков, Бен, Бетаки, Усова и – остальных не знаю, не помню

И по сю мне помнятся “Гарлемские девчонки” Хьюза, в переводе Саши Щербакова, и его же – запоздавший на четверть века – перевод “Алисы”…

А поэты, которых кормила-опекала грудью тётка Танька – покамест ограничились – доской.

(Писано было, в ответ на мемуар Усовой, тройку зим назад – что не упомянула она ПОЭТОВ, выкормленных Т.Г.Гнедич – но мемуар всё одно не напечатан: как будто нужен он кому, кроме меня – в Америке!..)

А Топорова я читать – не могу: это ещё хуже его “Записок скандалиста”, о которых – и об отдельных предшествующих статьях его (злобно-ярких и актуальных) – имеется обширная, естественно, “не опубликованная” критика, писанная мною за последние 5 лет

Одинаково равнодушно (и – суконно) пишет он о Гнедич и С.В.Петрове, и о Штейнберге с Левиком

Неравнодушен он, по-моему, только к Корнееву и Линецкой

И описывая таксу и нюфу Левика и Штейнберга – почему-то ни словом не упоминает овчарку Чалого, Т.Г.Гнедич, которого случалось выгуливать мне (поскольку Толик был где-то в городе, загулявши)

Зато весь гадюшник кормушки секции переводчиков – Топоров знает профессионально, и его и описывает

Словом, Топорова я не любил и не люблю

И нашёл себя, по-моему, он только – в эпиграммах (лучшие из которых – он и сам не помнит, сужу по “Запискам”)

Лучшие – и вошли, в том 4Б творимой мной антологии

А остального Топорова – я дарю – Витковскому, того же пресмыкательного племени (и вроде столь же ядоносного – типа неведомого мне – Льва Гинзбурга)

DIXI

/5 декабря 2002, в День Конституции)

ПАРАША ЭТКИНДА

(начинающаяся – с правды)

“Некоторое время я пробавлялся диссертациями для малограмотных партийцев, изготавливая их, как тогда говорили, “из материала заказчика”. Работа была противная, но не сложная; только раз я столкнулся с трудностями – пришлось сочинять две кандидатские на одну и ту же тему: “Критика и самокритика – движущий стимул советского общества”. Сложно было написать два раза по-разному; второму заказчику я откровенно признался, в чем мои затруднения, и взял с него большую плату – он безропотно уплатил. Эти прохвосты, став кандидатами общественных наук, быстро поднимались по должностной лестнице; выплатив установленную сумму “негру” (то есть еврею), они немедленно забывали о нем. А бедняга космополит перебивался с хлеба на квас. Замечу в скобках, что раза два бывал на защитах моих подопечных; они ничуть не смущались, отвечая на вопросы оппонентов цитатами из моего текста. Однажды после такой защиты меня даже пригласили на банкет. Из нездорового любопытства я зашел в ресторан “Квисисана”, обнаружил там десятка два пьяных жлобов и убежал подальше от греха: боялся, выпив, проговориться.

О Татьяне Петровне* Гнедич.

Когда аплодисменты стихли, женский голос крикнул: “Автора!”. В другом конце зала раздался смех. Нетрудно было догадаться, почему засмеялись: шел “Дон Жуан” Байрона. Публика, однако, поняла смысл возгласа, и другие поддержали: “Автора!”. Николай Павлович Акимов, вышедший на сцену со своими актерами, еще раз пожал руку Воропаеву, который играл заглавного героя, и шагнул вперед, к рампе; ему навстречу поднялась женщина в длинном черном платье, похожем на монашеское одеяние. Она сидела в первом ряду и теперь, повинуясь жесту Акимова, присоединилась к нему на подмостках. Сутулая, безнадежно усталая, она смущенно глядела куда-то в сторону. Аплодисменты усилились, несколько зрителей встали, вслед поднялся и весь партер – хлопали стоя. Вдруг мгновенно воцарилась тишина: зал увидел, как женщина в черном, покачнувшись, стала опускаться, – если бы Акимов не подхватил ее, она бы упала. Ее унесли – это был сердечный приступ.

Татьяна Григорьевна Гнедич, праправнучатая племянница переводчика “Илиады”, училась в начале тридцатых годов в аспирантуре филологического факультета Ленинградского университета; занималась она английской литературой семнадцатого века. Время было трудное: то и дело происходили чистки... Татьяна Гнедич, увлеченная творчеством елизаветинских поэтов, ничего не замечала вокруг. Ее, однако, вернули к реальности на каком-то собрании, обвинив в том, что она скрывает свое дворянское происхождение. На собрании ее, конечно, не было, но, узнав о нем она громко выразила недоумение: могла ли она скрыть свое дворянство? Ведь ее фамилия Гнедич; с допушкинских времен известно, что Гнедичи – дворяне старинного рода. Тогда ее исключили из университета за то, что она “кичилась дворянским происхождением”. Татьяна Гнедич где-то сумела доказать, что два таких обвинения гасили друг друга – она не скрывала и не кичилась; ее восстановили.

Т.Г.Гнедич арестовали 27 декабря 1944 года: она сама на себя донесла. То, что она рассказывала, малоправдоподобно (Татьяна Григорьевна, кстати, любила и пофантазировать), однако, могло быть следствием своеобразного военного психоза. По ее словам, она, в то время кандидат партии (в Разведуправлении Балтфлота, куда ее мобилизовали, это было необходимым условием), вернула в партийный комитет свою кандидатскую карточку, заявив, что не имеет морального права на партийность после того, что она совершила. Ее арестовали; следователи добивались признания, что она имела в виду? Ее объяснениям они не верили (я бы тоже не поверил, если бы не знал, что в ней было что-то от юродивой). Суть объяснений сводилась к следующему: по заказу советского радио, вещавшего на союзников перед открытием Второго фронта, она перевела поэму Веры Инбер “Пулковский меридиан” английскими октавами. Некий сотрудничавший с Разведуправлением английский моряк, прикомандированный к ней в качестве консультанта, якобы сказал: “Вот бы Вам поработать у нас – как много Вы могли бы сделать для русско-британских культурных связей!”. Его слова произвели впечатление, идея поездки в Великобританию засела в ее сознании, она сочла ее предательством – и возвратила кандидатскую карточку. И хотя никаких других грехов за ней не числилось, Гнедич судили и приговорили к десяти годам исправительно-трудовых лагерей по обвинению в “измене советской родине”.

После суда она сидела во внутренней тюрьме ГБ на Шпалерной, в общей камер и ожидала отправки в лагерь. Однажды ее вызвал к себе последний из ее следователей и спросил: “Почему Вы не пользуетесь библиотекой? У нас много книг, Вы имеете право...”. Гнедич ответила: “Я занята, мне некогда”. – “Некогда? – переспросил он, не слишком, впрочем, удивляясь (он уже понимал, что его подопечная отличается, мягко говоря, странностями). Чем же Вы так заняты?”. – “Перевожу, – и уточнила, – поэму Байрона”. Следователь оказался грамотным: он знал, что такое “Дон Жуан”. “У Вас есть книга?” – спросил он. Гнедич ответила: “Я перевожу наизусть”. Он удивился еще больше. “Как же Вы запоминаете окончательный вариант?” – спросил он, проявив неожиданное понимание сути дела. “Вы правы, – сказала Гнедич, – это и есть самое трудное. Если бы я смогла записать то, что уже сделала... К тому же я подхожу к концу. Больше не помню”.

Следователь собирался домой. Он дал Гнедич листок бумаги и сказал: “Напишите, что Вы перевели, – завтра погляжу”. Она не решилась попросить побольше бумаги и села писать. Когда он утром вернулся в свой кабинет, Гнедич еще писала. Рядом с ней сидел разъяренный конвоир. Следователь посмотрел: листок с шапкой “Показания обвиняемого” был заполнен с обеих сторон мельчайшими квадратиками строф, которые и в лупу нельзя было прочесть. “Читайте вслух!” – распорядился он. Это была девятая песнь – путешествие Дон Жуана в Россию. Следователь долго слушал. По временам смеялся, не верил ушам; в какой-то момент он прервал чтение: “да Вам за это надо дать Сталинскую премию!” – других критериев у него не было. Гнедич горестно пошутила в ответ: “Ее Вы мне уже дали”.

“Могу ли я чем-нибудь Вам помочь?” – спросил следователь. “Вы можете – только Вы!” – ответила Гнедич. Ей нужны: книга Байрона, англо-русский словарь, бумага, карандаш; ну и, конечно, одиночная камера. Через несколько дней он подыскал для нее камеру чуть посветлее других; туда принесли стол и то, что она просила.

В этой камере Татьяна Григорьевна провела два года... В лагере, куда ее отправили по этапу, она провела – от звонка до звонка – оставшиеся восемь лет. С рукописью “Дон Жуана” она не расставалась... “

(Мемуары Ефима Эткинда, под рубрикой “Еврейские мемуары” (не моей!), в: http://jewishmagazine.spb.ru/number_22/memuar_5.htm)

… ноги у неё опухли, потому что этот (или другой) добрый следователь – морозил её босиком на цементном полу

… а зэчки – отбирали хлебную пайку и кидали её в сортир (выгребала, плакала и ела)

… об этих мелочах проф. эткинд не распространяется

/5 декабря 2002/

Прим. (“петровне”*): вообще-то, она – григорьевна (как и в тексте), я и не заметил – жена заметила

возможно, еврейский журнал – определил её в сёстры, ефим григорьичу

ПО СЛЕДАМ Т.Г.ГНЕДИЧ, В ИНТЕРНЕТЕ

(E-mail: gazeta@pushkin-town.net)

“Сейчас ученики Т.Г.Гнедич, поэты г. Пушкина и С.-Петербурга, готовят сборник воспоминаний со стихами, посвященными легендарной подвижнице литературы.
К 300-летию С.-Петербурга на стене одного из пушкинских домов, где она жила (ул. Московская или Васенко) появится мемориальная доска. Над ее могилой на Казанском кладбище шефствует Театр комедии им. Н.Акимова.”

Кумедь оно, или трагедь?

“Я дружила с ее приемным сыном Анатолием Архиповым. Он знал в совершенстве английский, а также итальянский (Татьяна Григорьевна обучала его, воспитанника детского дома им. Сталина в г. Пушкине, с 8 лет). А.Архипов умер в Италии, в Милане, в ноябре 1997 года... О нем могут многое рассказать поэты, которые учились у Татьяны Григорьевны (В.Васильев, Ю.Алексеев, Б.Куприянов, Г.Усова, К.Кузьминский (живет в США), В.Бетаки (живет в Париже) и др.). …

Спустя четыре месяца после смерти Т.Г.Гнедич ее сын Толя Архипов подарил мне вышедший посмертно сборник ее стихов “Этюды. Сонеты”. Этот сборник стал вскоре библиографической редкостью. Вступление к сборнику тогда написал поэт Михаил Дудин, и он же произнес речь над ее могилой...
Л.Менчикова”

(“Вспоминая Татьяну Гнедич”, “Царскосельская газета”, без даты, без ничего, с интернету)

Сунулся в Л.Менчикову (явно, Лариску) о Гнедич (поскольку вспоминает свои тёплые отношения с Толиком) – и нарвался на “миссионерскую позу” в разделе “стерва”, в той же “сарскосельской газете”, кликнув на “мансарду”, под заголовком “царскосельский литературный журнал”

(помнится, ею мы и пользовались – гм, позой – за моей ортодоксальностью)

но не в мансарде, а в полуподвале или первом этаже (помню, залезал в окно, 1968?) – где-то в районе синопской набережной и ликёрно-водочного завода

воспоминания более чем приятные

об одной из трёх учениц Гнедич (хотя Лариска ею не была) – “о, лариса, зоя и галина”… “евфросинья, талия, аглая” (б.л.куприяновым)

заодно – вернувшись к литературе, там же – прочитал какой-то интернет-журнал “современник”, с хорошим, но обычным рассказом рида грачёва, плюс его известное эссе о камю (не осилил, обратно)

и началом какой-то бредовой “тайги”

далее пошла поэтическая графомания каких-то прозаиков и “гаврошей”

“Серая крошащаяся фотка:
Девочка в морщинистых колготках”

(л.уланова)

и непонятного полу г.нейман, про гамлета

попутно, почему-то, нарисовалось (в повторном поиске, завис компутор):

“В свои 30 лет О.Р. Менчикова сделала банкротом прекрасно развивавшийся пищекомбинат в г. Слободском и ввергла в отчаяние руководителей 13 колхозов и 2 ...
... что колбасу мы брали как расчет за ранее сданный скот, дело мы проиграли. Менчикова не отрицала, что она не говорила людям об изменении ее статуса на ...
http://www.vk-smi.ru/mart1/vk030102.htm – 24К – 14.03.2002 – …”

Но главный шедевр ждал меня впереди:

А.Карлин

“ – Вы не обижайтесь на меня, голубчик, просто Окуджаву и Визбора воспринимать проще, а Клячкина или Дольского вот так сразу, с бухты-барахты, не осилить. Тут нужна подготовка, нужен определенный багаж, определенный уровень, так сказать, внутреннего развития. – вступил в разговор студент физического факультета ЛГУ.
– Вот Вы, юноша, сколько песен слышали у Клячкина?
– Две, может три-четыре, – подумав, ответил студент.
– Ну вот, что я Вам говорил? – заявил профессор, – Вы бы лучше, вообще, молчали, раз такой необразованный. Да, именно необразованный, потому, что мое глубокое убеждение, что жить в России и не слышать хотя бы половины песен Клячкина и Дольского, значит вообще не быть русским человеком, – закончил он с жаром.
– Я извиняюсь, но я не совсем согласен с Вами, – тихо, но твердо сказал менеджер. – Я, допустим, тоже песен Клячкина слышал немного – пять шесть, Дольского, может, три четыре.

– Меня от таких песен тошнит, – с несколько деланным равнодушием отвечал студент.
– Первый бард в России в 20 веке это Владимир Маяковский.
– А куда Вы тогда, например Городницкого отнесете, – с нескрываемым интересом спросил молчавший уже какое-то время продавец шведских бензопил.
– Слава богу, хоть про Митяева еще не спросили…

– Моей жене и дочерям Олег Митяев очень даже нравится!

– Я Вам морду набью, если Вы еще хоть слово про Александра Аркадьевича дурное скажете…

– А суть проста, как трусы за рубль двадцать, – с жаром говорил студент. – С точки зрения современного маркетинга, – повернулся он к продавцу пил. – Раз это направление было всегда преобладающим не только в поэзии, но и в искусстве в целом, следовательно..., – студент замолчал. – Допустим, заказываем мы у них кусторезы, а они нам газонокосилки шлют.

… чтоб пил побольше; шведы намекали, что, мол, больше пил…

– С виду, вроде, и не сильно выпившие, – продолжала торчащая из двери голова и искренне удивлялась.

(Продолжение следует.)…”

в тексте издателя журнала А.Карлина – не изменено ни слова, только подсокращён, процентов на 90…

Далее следует автор того же журнала –

Глеб Сальников

Не зевай, Михаил Поляков!
(текст песни)
С.Пожлакову с благодарностью.

По мотивам трилогии “Кортик”,
“Бронзовая птица” и “Последнее лето детства”

Жаркое лето над Ревском стоит,
Белый бандит до конца не добит,
Банда Никитского – свора врагов,
Не зевай, Михаил Поляков!

Припев:
Мы с тобою вместе,
Всегда будь готов!
С пионерской песней
Идем на врагов.
С тобою рядом
Мы всем отрядом
Готовы вновь принять
Неравный бой.
Смелей, ребята!
Вперед и прямо!
С тобою мы опять,
Всегда с тобой!

Припев.
Подло лесничий в деревне убит,
Граф Карагаев над трупом стоит,
Правит народом рука кулаков,
Не зевай, Михаил Поляков!

Ткацкая фабрика, НЭПа угар,
Жулик Навроцкий ворует товар,
Нэпман и частник – образ врагов,
Не зевай, Михаил Поляков!

Припев:

Оставить мнение о произведении “Не зевай, Михаил Поляков!”

“А не имея коренных зубов, этого единственного настоящего и стоящего оружия, большинство наших читателей никогда не будут способны …”

А.Карлин

… Вот и состоялась моя встреча – с пожарниками из тётки-Танькиного ЛИТО…

спустя каких-нибудь 35 лет

нет, не сгинела российская моно-ментальность – каковы кадры!..

/5 декабря 2002, день конституции/

ГНЕДИЧ ПРЕВРАЩАЕТСЯ В АНЕКДОТ

(на уровне моей героини Даси Асламовой и писателя Вл.Полякова)

"Переводчицу Татьяну Гнедич вызвали в органы:

– У вас сестра в Лондоне. Если бы вы туда попали, то захотели бы остаться. Поэтому мы вынуждены вас посадить.

Позвольте, но это все равно, что сказать старой деве: если бы она была женщиной, то стала бы проституткой...

Следователь засмеялся. Гнедич посадили".

(http://webnick.narod.ru/sleng/Sleng.html)

"Переводчицу Татьяну Гнедич в тридцатые годы вызвали в НКВД и говорят: "У нас есть сведения, что если бы вы сейчас попали за границу, то остались бы у капиталистов. Мы вынуждены вас арестовать и посадить в тюрьму". – "Но это же равносильно тому, что сказать: если бы ты не была старой девой, то могла бы стать проституткой. Не так ли?" – сказала известная писательница". – "Мы ценим ваш юмор, поэтому даем вместо расстрела десять лет без права переписки".

(http://www.nnews.ru/2001/7/9/russia/862.php3)

“Еще одно воспоминание писателя Владимира Полякова: "Было это в 1936 году. Я, никому не известный литератор, очень хотел попасть на похороны Горького. Попросил Зощенко достать пропуск. Иду по Москве к Колонному залу, и вдруг продают сосиски в пакетах. У меня привычка: покупать все новое. Купил пакетик с сосиками и вошел в Колонный, думаю, где-нибудь в гардеробе оставлю. Но меня заводят сразу в круглую комнату за сценой. За столом Ворошилов, Молотов, Калинин, другие вожди и много известных писателей. Меня вызывают по фамилии и надевают на руку траурную повязку. Я, не оборачиваясь, говорю кому-то: "Покараульте мои сосиски". Обернулся – человек с трубкой внимательно смотрит на меня: "Не беспокойтесь, ваши сосиски будут в полной сохранности". Тут меня окружают военные и вместе с другими ведут в почетный караул. Откараулив, возвращаюсь. Подходит ко мне военный в больших чинах, отдает честь и рапортует: "Ваши сосиски, товарищ Поляков*, в полной сохранности".”
(* см. выше!)

“Нынешняя наша политическая жизнь – анекдот на анекдоте. Скажем, вокруг мэра столицы, в частности его знаменитой кепки, вообще сложился плотный слой баек: угадайте, где правда – где нет? На одном благотворительном аукционе кепка мэра была выставлена наряду с ювелирными украшениями и произведениями живописи. С последним ударом молотка она ушла за... 13 тысяч "зеленых"! Или – два года назад во время визита в Казань Ю.Лужков, выступая на митинге, бросил свою кепку в толпу и чуть не спровоцировал Ходынку...”

“Еще один анекдот – предвыборная программа самой продвинутой журналистки Дарьи Асламовой: "Моя программа проста: мир – народам, землю – крестьянам, воду – матросам, а ацидофильное молоко – ацидофилам"...”

“Известна классическая фраза Анны Ахматовой, произнесенная ею во время процесса над будущим нобелевским лауреатом Иосифом Бродским (она называла его Рыжий): "Рыжему делают биографию". В России "биография" да и вся наша история делается анекдотами.”

("Российская газета", анонимно; оно же: Александр Щуплов, “Мы наш, мы новый миф построим...”, http://www.nnews.ru/2001/7/9/russia/862.php3)

Литературоведу Щуплову неизвестна строчка Сельвинского (в “Записках поэта”, 1929, по памяти):

“А за гущей критиков, рифмэтров и любопытных,

В далеком углу сосредоточенно кого-то били.

Я побледнел. Оказывается, так надо:

ПОЭТУ ЕСЕНИНУ – ДЕЛАЮТ БИОГРАФИЮ.”

– хотя куда как не до смеху:

“Иконы старообрядческие – с тонким письмом, обилием позолоты и серебрения. На некоторых из них у святых выколоты глаза. Нетерпимость ведь не в семнадцатом году родилась. Спасибо, хоть работами “богомазов-раскольников” печку не протопили.

Иконы, перед которыми, наверное, осеняли себя троеперстным крестным знамением сильные мира сего. Да только где они теперь и где их слава земная?

… Ваше превосходительство!

Пощадите музеи!

Давайте химические,

Но уймите фугасные!!!

Истребляйте чернь,

Вытравляйте идеи!!!

Но храните Прекрасное!

Храните прекрасное!

Эти слова – из “Мистерии” Татьяны Гнедич. И горькая ирония, заключенная в них, тает, а трагизм становится особенно зримым, если вспомнить, что родились они в блокадном Ленинграде, где люди умирали, а музейные ценности все же пытались уберечь от бомбежек и артобстрелов.

http://www.mirror.kiev.ua/nn/show/279/25852/.”

… а рядом возникает коронами венков сонетов – уёбище колкер, и тоже треплет имя тётки Таньки:

“6

И в закромах твоих довольно пустяков,
И всюду их полно, – для моего протеста,
Как это ни смешно, везде найдется место.
Предстанет он суду ученых знатоков,

А уж они решат: и вкус его каков,
И что начинка в нем, и пропеклось ли тесто...
Я слышу хор похвал и не страшусь ареста –
Стандартная мечта тщеславных новичков.

С Татьяной Гнедич был я коротко знаком,
Как робкий неофит, внимал ее рассказу
О том, какой овес любезнее Пегасу

И как на Геликон проехать прямиком.
Мне не забыть потуг над старческим венком,
Любовь к высокому отбить способных сразу.”

(Колкер, http://yuri-kolker.narod.ru/books/venok/index.htm)

у меня колкер отбил способность воспринимать его – своим “емшаном” (см. в антологии) и своей (с э.шнейдерманом) питерской антологией “острова”, составленной из ошмётьев и забракованного – в моей

“К.Л.Зелинский, в зарубежных публикациях позволявший себе весьма либеральные высказывания о Гумилеве(35), в 50-е годы дополнил биографию поэта еще одним любопытным "фактом". Критик заявил, что Гумилев использовал марку и средства издательства "Всемирная литература" для неких антисоветских действий(36). Это утверждение позднее оспорил филолог И.Ф.Мартынов(37).
В середине 60-х годов отношение властей к Гумилеву несколько смягчилось. Так, в 1967 г. в алма-атинском журнале "Простор" был опубликован венок сонетов Татьяны Гнедич, где есть такие строки о Гумилеве:

Народный разум все ему простил –
Дворянской чести рыцарственный пыл
[и] мятежа бравурную затею...(38)

В процитированных строках, вероятно, заключено "зашифрованное" указание на возможность реабилитации Гумилева, о чем ходили тогда слухи.

А.В.Мирошкин

http://www.gumilev.ru/main.phtml?aid=5000840.”

легендарный юдофил кандидат/дворник (и муж ф.косс/о.устиновой), и.ф.мартынов, не войдя в антологию, остался в немалых примечаниях-отступлениях в моих стихах, из цикла “полифаиния” (неопубл.; см.)

“И пошли с этого дня страшненькие “кафковые” разговорчики, где все путалось, повторялось, умирало, возникало. Кульминацией был блоковский день в Союзе – меня туда звали и Татьяна Гн<едич> и Оля, но я болела гриппом – сморкалась и кашляла. Я не поехала. Потом Оля рассказала мне по телефону, как она выступала, что говорила, повторила вдохновенно свою речь, читала стихи, была пьяная, бурная, умная, злая, острая и “все к черту”. Через несколько дней звонила Татьяна, я спросила, понравилось ли ей выступление Оли. “Она не выступала, она была в публике”, – сказала Татьяна.

А еще через несколько дней звонила неистребимая Вава Вольтман и деловито, коротко, почти грозно спросила: “Почему Татьяна Гнедич выкрасилась в такой яркий рыжий цвет?”. Вот Вам и комплект. Домашний Кафка. “Фокусы и магические чудеса не выходя из комнаты”. <...>

(МИХАИЛ КРАЛИН, НЕИЗВЕСТНОЕ ОБ АННЕ АХМАТОВОЙ

http://www.friends-partners.org/partners/rpiac/nashsovr/archive/2000/n3/kralin.htm.)”

очень странный материал об ахматовой, неизвестного мне м.кралина, но более чем небезынтересный, и типологический, типа как бы сказать

“У могилы Татьяны Гнедич

– Что эта грусть неведомая значит?

– Ничто не умерло, но что-то плачет...

Дж. Байрон "Дон-Жуан" (перевод Т.Гнедич)

Гроза, как лось рассвирепевший,

трещит в кладбищенских деревьях.

Шум брани, пьяный гул кочевья!

Осиротевший, обомлевший

мир просит тишины, а ветер

так яростен, что слышно стоны

тех, кто еще на этом свете

был сыт им вдоволь... Бьет поклоны

клен – кажется, могиле нищей,

а не грозе. Давно истлевший

венок – щенок осиротевший –

промок, но стережет жилище

твое, твой терпеливый гений

чеканщика. Ты острой раной

болишь в металле строк, в сирени,

принявшейся над безымянной

обителью. Ни слов, ни знака,

что здесь отныне и на веки –

твой дом. О, не тюрьма, однако,

прижизненная! Слышат веки

великую грозу. Вы – рядом!

Гудят в твоем раю скрижали.

И брезжит грозовым разрядом

бессмертная слеза печали.

(Юрий Седов, 1997, http://le-bo.narod.ru/sneg.htm.)”

чо, вполне акмеистические, грамотные стихи, и не стыдно – возложить венком на могилу тётки Таньки…

“… Говоря о турках, Байрон пишет:

Им не давал ни отдыху, ни сроку

Несокрушимый натиск русских сил,

За что льстецы венчанного порока,

Доселе не устали прославлять

Великую монархиню и блядь.

("Дон-Жуан", пер. Татьяны Гнедич)

Тарас Бурмистров. Россия и Запад

(С) Т.Ю.Бурмистров, вступительная статья, составление, подготовка текста, 2000 Сайт автора: http://www.cl.spb.ru/tb/ E-mail: tb@spb.cityline.ru.)”

вспоминается, так и не отысканная (за 38 лет) автоэпиграмма Т.Г.Гнедич:

“Ах, эта Гнедич! – до чего упряма!

< . . . . . . . . >

Одесских “бэ” – ну и сказала б прямо! –

Она зовёт “толпой паросских дев”…

Читанная ею мне неоднократно, непомнимая строчкой, и спрашиваемая – у Эткинда, у Усовой, у всех – надоело…

“ГАВ-ГАВ-ГАВ-ГАВ…”

(ещё один ученик)

Библиография:

Время золотое. Экспериментальная повесть. – Ленинград, 1990. – 224 стр. Тираж 15000 экз. Художник ГАВ Траугот.

Следствие было недолгим. Повесть. – Ленинград, 1991. – 176 стр. Тираж 15000 экз. Художник ГАВ Траугот.

Пилигрим. Повести. – СПб., 1992. – 240 стр. Тираж 10000 экз. Художник ГАВ Траугот.

Тетрадь Кона. Стихи. – СПб., 1993. – 128 стр. Тираж 220 экз. Художник ГАВ Траугот.

(Михаил Вершвовский, Ученик Татьяны Григорьевны Гнедич. ЛИТО (литературное объединение) при газете "Вперед" (г. Пушкин).

http://www.litcenter.spb.ru/writers/vershvov.html.)”

… о трау-ГАВ-ГАВ-готе, из мафиозной семейки “слюнявчиков” детской литературки – см. в эссе о в.и.левитине (неопубл.), в.ширали (неопубл.), и в книге “писма о русской поезии. и живописи”, 1950-2002 (неопубл.; частично – на сайте: http://www.russkialbum.com/kuzminsky/)

возникают и имена ностальгически-приятные:

“Мишин написал о Пахаревском повесть “Герман-печатник”. В 60–70-е годы она, выпущенная в самиздате, ходила по рукам, ее ценили Татьяна Гнедич, Константин Кузьминский, Давид Дар…

Писать стихи и прозу и рисовать Валерий Мишин начал одновременно. Может быть, его любовь к стихам родилась из другой любви – к Тамаре Буковской (чей поэтический дар ценил Иосиф Бродский).

http://www.chaspi