АЛЕКСАНДР
ЕРЁМЕНКО
***
Туда, где роща
корабельная
лежит и смотрит,
как живая,
выходит девочка дебильная,
по жёлтой насыпи
гуляет.
Её, для глаза незаметная,
непреднамеренно хипповая,
свисает сумка с
инструментами,
в которой дрель, уже не новая.
И вот, как будто
полоумная
(хотя вообще она дебильная),
она по болтикам
поломанным
проводит
стёршимся напильником.
Чего ты ищешь в
окружающем
металлоломе, как приматая,
ключи
вытаскиваешь ржавые,
лопатой бьёшь по
трансформатору?
Ей очень трудно
нагибаться.
Она к болту на 28
подносит ключ на
18,
хотя её никто не
просит.
Её такое время
косит,
в неё вошли такие
бесы…
Она обед с собой
приносит,
а то и вовсе без
обеда.
Вокруг неё
свистит природа
и электрические
приводы.
Она имеет два
привода
за кражу дросселя
и провода.
Её один грызёт
вопрос,
она не хочет
разводиться:
то в стрелку
может превратиться,
то в маневровый
паровоз.
Её мы видим здесь
и там.
И, никакая не
лазутчица,
она шагает по
путям,
она всю жизнь
готова мучиться,
но не допустит,
чтоб навек
в осадок выпали,
как сода,
непросвещённая
природа
и возмущённый
человек!
***
Игорь
Александрович Антонов,
Ваша смерть уже
не за горами.
То есть, через несколько эонов
ты как светоч
пролетишь над нами.
Пролетишь,
простой московский парень,
полностью, как
Будда, просветлённый.
На тебя посмотрят
изумлённо
Рамакришна, Кедров
и Гагарин.
Я уже давно не
верю сердцу,
но я твёрдо
помню: там, где ты
траванул, открыв
культурно дверцу,
на асфальте
выросли цветы!
Потому-то в жизни
этой гадской,
там, где тень
наводят на плетень,
на подвижной
лестнице Блаватской
я займу последнюю
ступень.
Кали-юга – это
центрифуга.
Потому, чтоб с
круга не сойти,
мы стоим,
цепляясь друг за друга
на отшибе
Млечного Пути.
А когда навеки
план астральный
с грохотом
смешается с земным,
в расклешённых
джинсах иностранных,
как Христос,
пройдёшь ты по пивным.
К пьяницам сойдёшь и усоногим.
К тем, кто вовсе
не имеет ног.
И не сможет
называться йогом,
кто тебя не
пустит на порог.
А когда в
последнем воплощенье
соберёшь всего
себя в кулак,
пусть твоё сверхслабое
свеченье
поразит
невежество и мрак!
Подойдёшь средь
ночи к телефону –
аж глаза вылазят из орбит:
Игорь
Александрович Антонов
как живой с живыми говорит!
Гений твой не
может быть измерен.
С южный гор до северных морей
ты себя навек запараллелил
с необъятной
родиной моей!
***
Нине Искренко
Этот «Боинг»
летит неуверенно
на такой
небольшой высоте,
и таким коридором
проверенным,
и с такой
пассажиркой в хвосте…
Пассажирка сидит
неуверенно
с сигареткой
смертельной во рте,
изо всех
гороскопов расстреляна,
да ещё на такой
высоте!
Этот «Боинг» последнейшей выточки
с пассажиркой
смертельной во рту,
по радару её, как
по ниточке,
растерял всю свою
высоту.
Пассажирка последнейшей выточки:
этот «Боинг» в
надёжных руках, –
приземляется,
плиточка к плиточке,
на бетонки
зияющий пах.
Рейс Нью-Йорк –
Сан-Франциско
***
Идиотизм,
доведенный до автоматизма.
Или последняя
туча рассеянной бури.
Автоматизм,
доведенный до автоматизма,
мальчик-зима,
поутру накурившийся дури.
Сколько ещё в
подсознанье активных завалов,
тайной торпедой
до первой бутылки подшитых.
Как тебя тащит:
от дзэна, битлов – до металла
и от трегубовских дел и до
правозащитных.
Я-то надеялся всё
это вытравить разом
в годы застоя,
как грязный стакан протирают.
Я-то боялся, что
с третьим открывшимся глазом
подзалетел,
перебрал, прикололся, как фраер.
Всё примитивно
вокруг под сиянием лунным.
Всюду родимую
Русь узнаю, и противно,
думая думу,
лететь мне по рельсам чугунным.
Всё примитивно. А
надо ещё примитивней.
Просто вбивается
гвоздь в озверевшую плаху.
В пьяном
пространстве прямая всего конструктивней.
Чистит солдат
асидолом законную бляху
долго и нудно. А
надо – ещё примитивней.
Русобородый
товарищ, насквозь доминантный,
бьёт кучерявого в пах – почему рецессивный?
Всё гениальное
просто. Но вот до меня-то
не дотянулся.
Подумай, ударь примитивней.
И в
«Восьмистишия» гения, в мёртвую зону,
Можно проход
прорубить при прочтенье активном.
Каждый коан, предназначенный для вырубона,
прост до предела.
Но ленточный глист – примитивней…
Дробь от деления
– вечнозелёный остаток,
мозг продувает
навылет, как сверхпроводимость,
Крен незаметен на
палубах авиаматок,
только куда
откровенней простая судимость.
Разница между
«московским» очком* и обычным
в том, что
московское, как это мне не противно,
чем-то отмечено
точным, сугубым и личным.
И примитивным,
вот именно, да, примитивным.
Как Пуришкевич
сказал, это видно по роже
целой вселенной,
в станине токарной зажатой.
Я это знал до потопа и знать буду позже
третьей войны
мировой, и четвёртой, и пятой.
Ищешь глубокого
смысла в глубокой дилемме.
Жаждешь банальных
решений, а не позитивных.
С крыши кирпич
по-другому решает проблемы –
чисто, открыто,
бессмысленно и примитивно.
Кто-то хотел бы,
как дерево, встать у дороги.
Мне бы хотелось,
как свинью стоят у корыта,
к числам простым
прижиматься, простым и убогим,
и примитивным, как кость в переломе открытом.
*Два туза при
игре в «очко».
Глаза слезятся,
А руки
делают.