моей О.В.
Новеллы из цикла "Метроном"
ХЕЛЬГА. ПОРТРЕТ
Он смотрел на Хельгу, пытаясь встретиться с нею
глазами. Но он смотрел на монитор - и она была лишь отсканированной
фотографией, цифровым изображением, исчисленным в каратах пиксель и градациях
гаммы RGB.
Хельга была здесь, рядом - и Хельга была нигде… Он
уронил лицо в ладони, поднял глаза - вгляделся вновь и вздрогнул, поразившись
мгновенному сходству между ними.
По северному правильный обвод лица - как у Него.
Продолговатый
и немного "уточкой" нос - как у Него.
Зауженный промежуток между носом и верхней губой -
всё, как у него…
Они были похожи - ещё не тем неуловимым сродством
лиц, проросших друг в друга супругов, вызывающим умилительную улыбку - но уже
читаемым сходством черт.
Тяжеловатый подбородок в детских ещё оспинках - он
тоже уже был - Его.
Но не раздвоенный подбородок - прямой: древние
говорили, что раздвоенный женский подбородок, признак двуличия. А древние
знали, что говорят. Иначе их мысли не пылились бы на высоких библиотечных
стеллажах…
Гладкие, овально остриженные волосы - вразлёт над
чистым высоким лбом - Хельге не нравилась эта причёска. Она делала её похожей
на "официальное лицо" средней руки госконторы. И, главное, она
скрадывала её глаза.
Глаза, искрящиеся грустью.
Странный образ - почти оксюморон…
Но карие глаза Хельги искрились грустью - ведь
грусть тоже может искрить - искрить, как бенгальский огонь, не встретивший
руки, которая, не боясь ожога, готова была бы перехватить его другой конец -
чтобы искры длились и длились.
Ресницы, не дающие тени; густые, аккуратные
взметнувшиеся, будто недоуменные, брови - терялись перед этими искристыми
глазами…
Чёрная короткая стрижка, обнажающая её свежие шею и
плечи, превращала Хельгу в "женщину-вамп" - и пугала, завораживая,
тем, что на неё оборачиваются мужчины, что она вожделенна; пугала накатывающей
страстью - разрядом молнии проницающей тело и находящей выход только в биении
пальцев Хельги-пианистки.
Она обожала рояль, этого "короля
инструментов", так, как только женщина может обожать мужчину - холодного
мудреца, затянутого во всё чёрное.
Но она откидывала крышку, обнажая каждую струнку
"её короля" - и заставляла его звучать, стонать, плакать в унисон её
сбивающемуся дыханию.
Она овладевала роялем - и он отзывался, он принимал
её зрелую страсть, пил её с кончиков пальцев, разбивал мир на звуки,
разбивающие неутолённое сердце Хельги.
Джоконда улыбается всем - и никому. В её полуулыбке
спрятан яд властительной Медичи. Полуулыбка Джоконды - это замок на устах
женщин всех времён, ключ от которого растоптал в отчаянии престарелый мастер…
Длинные губы Хельги улыбались, готовые приоткрыть,
кажется, само её существо. Это были губы той спокойной чувственности
нордического океана, готового взорваться девятым валом. Эти губы интриговали
улыбками-ямочками в уголках самих губ…
А Он?
В "фотошопе" Он долго выглаживал оттенки,
очерчивал линии рук, промокал краски, пока монитор не высветил изображение -
портрет Хельги в тех травянисто-солнечных тонах, достойных работы
безымянно-талантливого импрессиониста прошлого века; века, когда слово
"женщина" звучало, как слово "жизнь".
Кисти которого, ставшие продолжением зрачков,
единственные и могли угадать, уложить прихотливыми мазками, запечатлеть нотами
красок, кроткое, похожее на не опылённый цветок, сердце Хельги.
ХЕЛЬГА И
ЗЕРКАЛО
Зеркало смотрело на Хельгу; оно любило на неё
смотреть, потому что старым зеркалам редко являются откровения.
Хельга поставила на софу ногу и полуобернулась к
зеркалу; оно отражало её всю - тонкую фигуру в домашнем халате: чёткая линия
спины с гладкими лопатками, дугообразными позвонками, вдруг переходящими в
полные ягодицы и налитые ноги.
…Женские лопатки… Когда Хельга брала Его под локти и
заводила ладони за Его плечи, притягивая к себе - лопатки вдруг выпирали - и
большие Его пальцы брали их, как тонкие девичьи груди. Хельга заворачивала
голову и Он задыхался в её волосах. Это было игрой. Два торса жили своей
оборотной жизнью - а до боли притиснутые лобки - своей. Тогда Хельга
чувствовала, как её большие губы сами расходятся, расплываются под мужским
натиском, обнажая ту беззащитно-влажную кожицу - тяжелеющую, наливающуюся соком
маленькую плоть под грубой материей трусиков - и сладостной тяжестью обжигающую
живот.
Хельга вдруг захотела сорвать с бедер тугую ткань -
свою и Его - и позволить им слиться; слиться вдруг, с болью, почти ещё сухими,
- жестоко втащить Его в себя, раня Его обнажённую головку острыми шерстинками;
а потом сжать бёдрами, приковать теряющими опору ногами - и взять Его:
обхватить пульсирующим плотным колечком там, внутри - и замереть так, надолго
откинув голову, чтобы кровь замутила мысли.
Не торопить, не провоцировать Его инстинктивные
движения, не отдаваться чужому ритму - но чувствовать, как твердеет в ней Его
плоть; как в ней, в глубине, сбивается с ритма биение их вен; как подрагивает
его любовный ключ, передавая дрожь в самую замочную глубину…
Хельга распахнула халат. Тяжёлая грудь лежала,
обнаруживая складки, которые, если приподнять, очерчиваются красными рубчиками
и под которыми пахнет женщиной и цикутой. Он любил зарываться в них носом. Он
подхватывал груди тыльными сторонами ладоней - обветренными, до озноба
холодными, как "кофе со льдом" - и задирал, постепенно смыкая пальцы
на сосках, едва не притягивая их к шее. И теперь она оборачивалась, и Он
пригибал её голову, и она вбирала его пальцы и соски в рот, пила их, задранными
мутными глазами упираясь в Его глаза…
Хельга ладошкой скатала резинку с чулка выставленной
ноги - совсем немного - обнажить белую полоску кожи. Ей вдруг захотелось попробовать
её на вкус; попробовать на вкус себя.
Хельга подняла ногу на софе на цыпочки - на ней не
было трусиков: зеркало отразило щепотку волос на лобке; щётка волос в
промежности пушком переползала на матовые, потаённые ложбинки на внутренней
стороне бёдер. Хельге нравилось, что её интимные волосы похожи на звериную
шерсть.
Ложбинки бедер были открыты любви.
- Женщину можно взять всегда, даже скрести она ноги,
- решила Хельга, - её возбуждали эти невинные игры в насилие.
Её захотелось вдруг проникнуть в себя - перебрать,
развести пальцами все завесы - она почувствовала себя просторной; и там, где-то
справа посередине вагины, припасть пальцами к тому уголку, от которого сердце
давится рыданиями.
Хельга почувствовала, что вся сырая: ещё минута, и
она тигрицей бросится, раскинув ягодицы, на край софы, или вылижет себя, как
кошка… Хельга запахнулась в халат и улыбнулась зеркалу…
Хельга, абрисом лица похожая на северных женщин
Васильева. Стройные губы, едва ли не намёком впускающие в себя ямочками в
углах. Нечёткая, чуть капризная, открытая прикосновению линия нижней губы,
созданная, кажется, для поцелуев и покусываний. Выгнутые до строгости брови… И
глаза - разные глаза: один - с грустинкой, другой - с жадной поволокой. И не
угадаешь, в каком правда? И может быть, только иногда, с Ним, они, смешиваясь,
как дождинки, звучат высоким камертоном "Да…"
Женщины живут в зеркалах. Иногда они уходят в
зеркала. И тогда мы разбиваем их в дребезги, чтобы, изрезанными венами, шарить
среди осколков - в пустоте.
ХЕЛЬГА В ОГНЕ
- Я не была в душе… - призналась Хельга, - наверное,
от меня пахнет, как от уличной девки.
- Я люблю твой запах. Аромат женщины. Ложись…
Он включил голубоватый ночник.
Хельга откинулась на тахту, не сбросив, не
расстегнув даже блузку, стянув только всё нижнее - бельё упало на пол - широко
разбросала длинные белые ноги, не стесняясь чёрной, кучерявой промежности и,
пригнув голову развела пальчиками до самой матово-розовой кожицы малые губы -
оттянула их, ища заветную горошину…
Белые женские ноги возбуждают. В них есть нечто
покорно-жалкое перед волосатыми икрами мужчин. Среди них, маскируясь, прячется
любовь… В голубоватом свете ноги Хельги казались ещё белее; неявный свет
скрадывал недостатки…
Он припал к её животу и языком поддел клитор -
губами вывернул тонкую кожицу и снизу вверх ласкал его, пока клитор не показал
наружу похожий на острую морковку влажный кончик.
Хельга ойкнула и прижала Его голову. Он губами
втягивал и отпускал клитор и быстро-быстро шевелил языком её морковку -
оттопыривая её снизу вверх. От этого Хельге иногда хотелось по малому; потом
это проходило - приходило возбуждение - и стыдное желание, чтобы клитор вдруг
разбух до размеров члена - желание трахать, трахать им до онемения чью-либо
влажную щель.
Потом сама собою выгибалась спина и живот -
навстречу Ему, пальцы сами сжимали, впивались в груди; горло давилось словами -
это был скорый оргазм, быстрый оргазм, который жаждал продолжения… И всё повторялось, до онемения
малых губ - но уже приглушённей, наступал отлив и Хельга жалела об этом…
Он оторвал от неё голову, поднялся и заглянул в
глаза.
- Попробуй, сомкни ноги… и задери их… - задохнулся
Он.
- Чего ты хочешь? - Хельга задала глупый вопрос, из
тех, которые может задать удовлетворенная, или почти удовлетворенная женщина.
Он улыбнулся с чертовщинкой в глазах:
- Тебя.
Хельга подхватила ноги под полные колени и подтянула
их едва ли не к подбородку. На мгновение она показалась себе непристойно и
возбуждающе открытой. Свободной рукой она толи поигрывала с тёмными завитками в
промежности, то ли инстинктивно манила Своего мужчину.
Он взял её сразу, едва смочив языком опушённые губки
- сразу и глубоко, разведя губы большими пальцами.
-
Так мне больно… - прошептала Хельга и заплакала.
-
Ещё немного, блядь, девочка моя - слова в его голове смешались. Двое не знают
запретных слов.
Головкой
члена он упирался уже в преддверие матки. Это было больно - совсем немножко, но
до головокружения сладостно. Хельга почувствовала себя совсем беззащитной,
распятой на постели, и всхлипнула снова… всхлипнула:
-
Дальше, дальше, милый… бери! бери…
Он
медленно, но тяжело навалился членом - Хельге показалось, всем телом - и она,
расслабившись, вдруг пустила самый кончик члена в маточную щель. Влагалище
собралось в кулак. Хельга вдруг почувствовала себя стразу оплодотворяемой сукой
и тесной, сладкой девочкой - и это возбудило; до дрожи ягодиц, до красных пятен
на шее там, под блузкой. Хельга скрестила на Его спине ноги, не отпуская.
Вагинальная
манжетка плотно обхватила край головки - Хельга теперь, как сука, не могла
выпустить Его, Его член. И они замерли - член казалось до бесконечности каменел
кровью - отвёрнутой крайней плотью, у самого канала Он чувствовал биение матки…
Они лежали вместе может, минуту, может, год. Её соки стали слизью, сохнущей,
слепившей их в целое.
Наконец
он развёл в стороны её колени и коснулся губами вздрагивавший от возбуждения
живот; он пощекотал языком в пупке - и Хельга почувствовала расслабление.
Её
широкое лоно рожавшей женщины снова исторгло соки и отпустило его - и Он
медленно, задвигался в ней потерявшим твёрдость, но налитым гибкой сладостью
членом. Он бродил у самого её входа и Хельга тонкими благодарными пальцами
гладила место их соития, припорашивая его волосами.
-
Подожди ещё, девочка… - Он сказал это осевшим голосом. Он обмакнул в неё пальцы
и ввёл их вслед за членом - справа; и водил там, будто ища чего-то, ими до тех
пор, пока Хельга не вскрикнула:
-
Ещё! Ну, ещё же!..
Пальцы,
касаясь правой стенки заходили энергично, едва не выталкивая член, Он словно
пытался распилить её пополам, добыть первобытный огонь… А Хельга…
Хельга
вдруг ощутила, как застонало, запульсировало её влагалище, как горячая режущая
волна поднялась снизу живота - и выше, сжимая грудь, не давая дышать, изламывая
судорогами тело - и Хельга разрыдалась. Длинно, взахлёб, по детски, сбросив
ноги с софы; зарыдала, сотрясаясь всем телом, выкрикивая самые непристойные
слова, переходящие в истерику - так, что Он испугался:
-
Девочка, ты что?
-
Бери… бери так…
-
Хельга! - он коснулся её плеч.
-
Не знаю… у меня просто не была так… это… это мне просто хорошо. - не могла
остановиться Хельга, сдвигая-раздвигая белые ноги и чувствуя, как кругом идёт у
неё голова…
- А
ты? Ты, милый?
Тут
только Хельга заметила, что у него дрожат ноги.
-
Боже мой, как ты меня возбудила!..
Он
встал над ней и, взяв член в руку, в два движения исполосовал спермой её живот,
блузку, шею, губы…
-
Прости…
Хельга
облизнулась, отерла, размазывая тушь, лицо.
-
Спасибо. Сколько же её в тебе?
-
Так бывает , когда долго сдерживаешься… это для тебя… - Он улыбался.
Но она уже смыкала ресницы. Хельга отдыхала, как
ослабленная гитарная струна.
ХЕЛЬГА И
КОРОТКАЯ РАДОСТЬ
Хельга смотрела на часы. Сейчас её хотелось, чтобы
стрелки слиплись, слетели со своих осей, пошли к чёрту! Её раздражало тиканье.
- У нас мало времени? - улыбнулся Он.
- Наверное… - Хельга вздохнула.
- Давай удвоим его!
Хельга растянулась на софе и занялась брюками.
- Чёрт побери, - сказала она, - куда практичнее
брюки на резинке. Хельга взялась за пуговицы и
снова чертыхнулась, почувствовав, как треснул ноготь.
- Постой! - Он уселся рядом и, серьёзный, как
астроном, принялся возится с её брючными пуговицами. Талия, наконец, была
освобождена… Он проник рукой вниз, сразу за трусики и большой рукой покрыл её
высокий лобок. Хельга посмотрела Ему в глаза.
Его средний палец провалился за круто падающую косточку, в глубину - и
скользнул по сжатым, будто обветренным губам.
- Пустишь?
- А поцелуй! - Хельга по-детски вытянула шею.
Он опустился к ней - голова к голове и зубами
оттянул её нижнюю губу; потом зубы куда-то ушли и длинный, пахнущий ментоловыми
сигаретами язык вытянулся так далеко, что Хельга едва не поперхнулась. Он
привлёк её волосы - она обвила его лицо руками - и Хельга закачала головой,
заглатывая язык, будто член. Она давила его своим языком, потом их языки
сплелись - и заметались во рту, будто ища выхода. Хельге хватало дыхания - Он
не выпускал её нижней губы, она была приоткрыта; их дыхания холодили зубы и
сушили рты.
- Пустишь теперь?
- Я ещё сухая… будет больно, прости…
Он вдруг поднялся над ней, небрежно разбросавшейся
на софе, с полуспущенными брюками и… крепко подхватил под колени и сжал с такой
силой, что Хельга невольно согнула спину и вскрикнула:
- Что это?
Это было незнакомое ощущение. Его впившиеся пальцы
перебирали какие-то там нервы, заставляющие тело вздрагивать, душили артерии,
не пуская кровь из таза. Хельга почувствовала, как немеют ступни, как тяжелеет
низ живота и липнут к промежности трусики:
- Иди теперь… теперь можно… я уже хочу…
Он встал на колени и по-собачьи вылизал её всю,
смешно сплёвывая попадавшие в рот волоски. Потом стянул с Хельги трусики и взял
её руки. Тонкие, горячие, с бьющимися венками. Он притянул её пальцы к
промежности.
- Покрути там… рукой, сама…
Хельга пальцами разворошила преддверие влагалища,
размётывая растительность:
- Из меня течёт, я брюки запачкаю.
- Новые дадут… - пошутил он, - Положи этот палец -
он оттопырил и коснулся его губами - на клитор, сомкни бёдра, подвигай ими.
Хельга скрестила и принялась сдвигать-раздвигать бёдра, чувствуя, как там, под
пальчиком, кружа голову, наливается, растёт сладкое.
Он уселся у Хельги в изголовье, расстегнул брюки,
повернул её голову с себе и достал член. Член был эрегированный, но
гуттаперчево податливый. Хельга усмехнулась.
- Это перевозбуждение, - сказал Он. Это катарсис. Я
готов кончить от твоего взгляда.
- Как же ты тогда?..
- Я представлю, что ты… лернейская гидра, - Он
рассмеялся.
Он дал ей себя: Она обнажила фиолетово-красную
головку; от каждого неловкого прикосновения ногтем он вздрагивал. Он зарылся
свободной рукой в её волосы и тихо прижал к себе лицо. Она вобрала член.
- Не за щеку. В горло… Дыши носом…
Хельга послушалась.
- Полижи там, уздечку - Хельга услышала, как Он
застонал, как твердеет член. Она вдруг вонзила язычок в самое отверстие…
- Не нужно… Так больно. Это другая игра.
Хельга снова, как и при поцелуе, задвигала головой;
губы у неё смешно оттопырились. Он сношал её в рот, как во влагалище, - жёстко,
неостановимо… где-то на другом конце вселенной Хельга осязала, как Он ласкает,
ворошит, притягивает её волосы, притягивает всё ближе её к себе.
- Ноги… двигай бёдрами, там, где клитор…
Ноги? Ха! Хельга уже откровенно дрочила - правой
рукой, и пальцами терзающей влагалище левой, смазывая клитор своими бесконечными выделениями.
- Милая… тебе хорошо?
Хельга смогла только кивнуть.
Хельга почувствовала, что Он кончает, когда Он
подался вперёд так, что она едва не задохнулась. Хельга открыла рот и по
выпавшему языку, по уголку рта побежала сперма с металлическим привкусом
лимона. Хельга облизнулась.
- Ты любишь глотать?
- Да…
- А ты людоедка! Проглотить за раз миллион
человеческих жизней…
Они поднялись, чуть помятые, застегнули брюки.
Она лбом упёрлась ему в плечо, потом подняла глаза.
Он посмотрел прямо:
- А ты? Ты кончила, Хельга?
Она рассмеялась:
- Я даже не считала!
Хельга смотрела снизу вверх - доверчивая, открытая…
Он склонился к ней и губами умыл её рот - сохнущая сперма стягивала кожу.
Глаза у Хельги светились глубокой синевой, синевой с
поволокой, которая приходит к женщине из удовлетворённой глубины.
- А у тебя грустные глаза, - сказала Хельга.
- Потому что время крадёт нас друг у друга.
Он положил руки на её груди, прижал их:
- У тебя фактурный бюстгальтер, не найти сосков…
- Не нужно. Вдруг это повторится?
- В мире ничего не повторяется… Тем более любовь.
- Хельга посмотрела на часы - дурная привычка.
- Мне пора, - сказала Хельга, - мне всегда (Хельга
вдруг выругалась) пора! - она посмотрела капризно, - Такая быстрая радость!
Он хотел сказать что-то мудрое, над чем веками чешут
в загривках книгочеи, но согласился с ней:
- Да, такая быстрая радость…
И добавил:
Только, знаешь, часы - недурное изобретение.
Отмеренное время не повторяется. Ничего не повторяется, тем более - любовь!..
ХЕЛЬГА НЮ
Хельга пришла из ванной совершенно обнажённой; она
стояла, немного стесняясь своей зрелой наготы, не зная, куда девать стройные
руки - она то поправляла причёску, то касалась пальцами плеч, будто продрогнув.
На фоне чёрных занавесок её загорелая здоровая кожа
казалось по-зимнему белой, будто снежной - кажется, обними её - и она растаёт,
опадёт на пол капельками слёз.
Он лежал на спине - тоже по-звериному голый,
забросив руки за голову, и смотрел на неё пристально, но почти равнодушно - как
художник, очерчивая зрачками линии её тела. Стройная шея, девчоночьи ключицы,
тонкая спина, выдающаяся крупными ягодицами… Тяжёлая, но не избыточная грудь с
мягко прорисованными сосками; круглый живот, упрямо выставленный чёрный лобок;
лёгкий, возбуждающий просвет треугольника лона и сомкнутых ног с большими коленями
и длинными, неразвитыми икрами.
- Тебе нравится? - Хельга спросила это, как
гамлетовское "to bi or not to bi"…
Он кивнул - одними блестящими в темноте глазами.
- Я хочу лечь на Тебя… я… просто хочу…
Она упала на Него всем телом и её грудь разметалась
по Его груди, обжигая вспухшими сосками.
- Ты такой холодный… нет, прохладный. Ты для меня
закрыл окна?..
- Может, я вулкан, который боится проснуться? -
улыбнулся он.
Хельга отвернула голову от его плеча - ей было
просто хорошо. Он дышал её волосами и словно о чём-то думал… Его широкая грудь
вздымалась равномерно - и Хельга, чуть раздвинув ноги, завела руку за спину и
легко заправила Его член в широкое, прохладно-влажное отверстие… Она качнула
тазом и почувствовала, как Он в ней растёт. Влагалище вдруг стало горячим и
сладостно-плотным. Хельга двинулась снова - и там, в глубине, сама собой
обнажилась Его головка - и когда две обнажённые слизистые встретились,
любовники вскрикнули.
Они сношались тихо - ровно и глубоко вдыхая; припав
друг к другу грудью, животами, бёдрами, сплетая икры - прижимая и смешивая
растительность на лобках.
- Я люблю… - она вдруг шёпотом обожгла Его ухо, - ты слышишь, чувствуешь? Каждой
клеточкой…
Это длилось вечность…
Их сердца забились чаще. Тогда Хельга, не разрывая
близости, встала на четвереньки - и нависла над Ним, как хищная белая кошка.
Она казалась большой и сильной, она владела Им. Хельга сдула волосы с угла рта
и ритмично закачалась; её груди хлестнули Его по лицу - и он с улыбкой
отвернулся. Она двигалась всё стремительнее, она исходила жаром, ввинчивая Его
в себя:
- Ты… ты сколько раз кончаешь?
- Один… только один. Я "однополчанин". Но
это надолго, Хельга…
Он освободил окаменевший член (влагалище недовольно
чавкнуло) и крепко взяв Хельгу плечи, снова прижал её к себе. Она продолжала
двигаться, скользить - но теперь она тёрлась клитором о Его прижатый к животу
член:
- Тебе не больно?
- Смажь там, а то я загорюсь…
Хельга послюнила ладонь и провела им по клитору:
- Какая я блядь! Боже, как мне это нужно!..
Она вся затряслась, голова снова отвалилась за Его
плечо, Он перебирал её спутанные волосы; на минуту ему показалось, что Хельга
всхлипнула. Он нашёл её лицо, поцеловал мокрые ресницы с химическим запахом
туши, языком собрал потёки со щёк.
- Прости… я кончила… давай ещё так… - лицо у Хельги
было по-детски заплаканным.
- Делай, делай, девочка…
- Я блядь, сука, - бормотала Хельга, - но я же живая
баба!..
И всё повторилось.
Потом он лежал и курил, а она сидела сбоку,
привалившись лопатками к стене, поджав ноги, маня чёрной глубиной промежности;
тихая, счастливая, с блуждающими какими-то глазами. Потная - она исторгала
острым, зовущим ароматом самки. Пахла любовью.
- Извини… - Хельга смутилась, - я хочу посмотреть,
как Ты это делаешь… ну, кончаешь, сам…
Его взгляд провалился в глубину её коленей. Он
обхватил член тремя пальцами - и сначала мягко, потом всё жёстче охватывая его,
стал дрочить. Иногда он гладил уздечку и тогда член приподнимался, а Он
вздрагивал. Его тело выгнулось, длинные ноги напряглись. Свободной рукой Он
поймал её сосок, провёл пальцем вокруг вздувшегося розового кружка, потом ниже
- вдоль живота, коснулся пупка, намотал на палец завиток на лобке.
Он застонал неожиданно:
- Сейчас, девочка, сейчас…
- Можно, я помогу?
Она неуклюже смешала его пальцы со своими…
Он задыхался - натянутый, как струна, бился в
конвульсивных звериных судорогах, оторвав от постели голову.
- Лучше… лучше подставь ладошки…
Член запрыгал в руки Хельги - и что-то горячее,
струйка за струйкой остро забило в них.
- Вулкан проснулся. - Хельга рассмеялась.
Она приложила ладони к груди - жидкости было
столько, что она омыла соски, груди, плечи…
- Так много!
- Это просто желание. Я берёг его для тебя.
Хельга прикрыла глаза - ресницы у неё слипались…
Кажется, она засыпала:
- Почему мы никогда не повторяемся?.. Расскажи?
-Ты не из тех женщин, с которыми начинают Е2-Е4, а
заканчивают патом. - Он, как всегда, отшутился.
ХЕЛЬГА И ВКУС
ТРАВЫ
Ты видишь безымянный, травянистый берег речной
излуки, воды которой уже по-августовски бездонно-черны, как глубины
человеческой страсти?
Ты жаждешь не ласк, но смерти, Хельга?
Ты впиваешься глазами в Его глаза, ты кусаешь губы,
ты облизываешь кровь - чтобы, рванув тебя за плечи, Он содрал с тебя юбку,
разорвал трусики - и вошёл сразу, жадно, как берёт волчицу оголодавший за сезон
волк.
Ты хочешь, чтобы Он, проникал, выдирая из
промежности волоски, чтобы взял тебя с болью - ещё сухой; и чтобы влага пришла
в тебя потом, когда придавленная Его руками, до потери дыхания сжимающими живот
и грудь, ты почувствовала себя жертвой, женщиной, орудием наслаждения, покорной
природе самкой.
Ты хочешь, чтобы Он ворвался в тебя - и Его колени
дрожали от напряжения - Он высок; и он подгибал их, чтобы приникнуть, плотнее
притиснуть изнемогающие гениталии.
Ты хочешь, чтобы Он подломил, наконец, твои ноги и
сам рухнул на колени - а ты свалилась на четвереньки, беспомощная - и
чувствовала, как по волчьи зубами покусывает, впивается Он в твою шею.
Ты хочешь, чтобы у тебя подломились руки и ты
рухнула лицом вниз, в траву, царапая щёки, забыв о сбившейся причёске, как у
дриады, полной былинок и лепестков - хочешь выставиться, вывернуться навстречу
Ему широким белым задом, открытая, как для зачатия, стонать, звать его маткой.
Ты хочешь пустить Его туда, в самую глубь, всосать,
выпить Его сперму раскалённым нутром и чувствовать, как пульсирует и тянет в
животе - и разрыдаться, отплёвываясь травинками, судорожно шепча:
- Она сладкая… эта трава…
Он тоже хочет, Хельга…
И потому сейчас, обездвиженные, вы лежите на
сыреющей августовской траве; лежите, не касаясь друг друга, как два
встретившись свой единственный день любви зверя.
И смеётесь, что сперматозоиды, как ордынцы, ведут
сейчас в тебе беспорядочную сечу за княгиню-яйцеклетку, не ведая того, что
овуляция - это только лишь исчисленное количество дней, как не ведал Колумб об
Америке, открывая свою золотоносную Индию.
И он, задыхаясь, протягивает к тебе руку, и ты -
свою; и твоя, перемазанная травой и землею, тонет в Его тяжёлой ладони,
наигрывая на клавишах пальцев тихую "Лунную"…
И толи ястреб, толи сам Танатос склонившись к вам с
безмерной своей высоты каменными очами приветствует вашу человеческую любовь,
отобравшую некогда его земную власть…
МЕТРОНОМ
Метроном... Почти исаакиевский маятник Фуко, но
только тот не остановим, тот иллюстрирует вечность - по крайней мере, если
считать вечностью время вращения лишь по космическим меркам смертной Земли -
что вполне по-человечески.
А метроном требует подзаводки, и потому послушен,
как служебный пёс - подними бегунок - и он с задумчивой какой-то размашистостью
замедлит ход времени, обречённо клоня голову вправо-влево, будто сокрушаясь
человеческой нерасторопности: ибо время стремительно, оно разит, как выстрел,
торопитесь жить!.. ведь после двадцати пяти, человек, говорят, начинает
стареть.
И лишь с опущенным бегунком метроном, пугая быстро
живущих мух и стуча, как влюблённое сердце, загоняет своею энергией жизни
отмеренное человеку время в углы комнат.
Метроном - наверняка изобретение белой расы.
Негры с их генетическим чувством ритма только
посмеются над играющей временем деревянной пирамидкой.
Но метроном не управляет временем. Он строит
иллюзию. Такую же, как парение перышка с башни Галилея, рядом со свистящим
полётом камня.
А человек всё равно стареет, так говорят. И женщины
считают морщинки на шеях, мужчины "бегут от инфаркта" и
"снимают" шлюх, чтобы снять страх импотенции... А река? река времени
всё уносит, уносит закручивая в водоворотах юность; но приходит зрелость - эта
изощрённая наука самообмана; и сердца стучатся в плоть, как странники, ищущие
тепла - а та раздувает угли...
Мужчина приникает к женщине, мужчина проникает в
женщину - и они уже не по юношески импульсивно, когда кажется, что реки вспять,
но осторожно ищут ритм, пытаясь обмануть время - чтобы, став двумя синхронными метрономами,
общими размеренными ритмами, попытаться обмануть - аннигилировать, взорвать ход
времён. Ведь их ритмы имеют разный заряд - положительный у женщины,
отрицательный - у мужчины. Иначе не было бы этого взаимного качания -
отталкивания-притяжения элементарных частиц тел. И тогда правда,
приостанавливается в смятении время и наступает то, что люди зовут нежность, а
скорые на язык боги - любовью...
Хельга видела Египетские пирамиды - эти
циклопические метрономы фараонов; и когда восходило солнце-бегунок, в бешенном
ритмом билась туристская жизнь, кипело людьми с фотоаппаратами подножие
Хуфу. Но солнце уходило в зенит - и
медленно раскачивало раскалённый воздух, пустели улочки - и Сфинкс, её страж,
улыбался своей на пару часов прикорнувшей у его каменной груди вечности.
И Хельга - пока падающее в пески солнце снова не
раскачало мир беготнёй, музыкой кафешек и ресторанчиков, разноязыкими песнями
подвыпивших туристов, на минутку захотела прижаться щекой к горячей лапе
Женщины-Льва, слизнуть с её осыпающейся длани кусочек вечности - себе и Ему.
И ещё захотела увидеть тот
уходящий в зенит хрустальный стержень, по которому солнце вниз-вверх
путешествует по небу, изменяя -не изменяя мир.
Незримый хрустальный стержень, похожий, наверное, на
фаллос Творца.
вместо эпилога
или Его история
Я спинниговал под высокими,
вечно шуршащими, осыпаясь и пыля, что-то своё - этими ворчунами палеозоя -
известняковыми скалами, там, где Ак-Идель делает резкий поворот, и
недовольными, беспокойными вдруг водами точит берега – там, где глубина, ямы и
водовороты. Я караулил жереха, который своими утренними кульбитами не давал мне
покоя. Спинниговал под высокими скалами – и чёрт меня дёрнул задрать голову и
увидеть в нависающей над головой известняковой глыбе случайную – в рост
человека – нишу, а в ней, в глубине – выступ с очертаниями толи женщины, толи
сложившего крылья врубелевского демона…
Я не знаю до сих пор, зачем принялся за эту работу.
Я не скульптор; тем более, меня не возбуждают пресловутые «чудеса природы». Но
когда вставало солнце – там, в красном рассветном гроте мне чудилась не
вылепленная ещё Зевсом Артемида, солярная Богиня времён, когда мир казался
тайной.
Я оказался никудышным
ваятелем – и моё отнюдь не лисипповское создание, просто опустив вдоль тела
руки, так же просто улыбалось чему-то из своего грота: толи закипающим осенью
лесам, толи свежеющему ветру, в пыль стирающему горизонт, толи тяжелеющей реке,
которая при луне по-океански приливно накатывала, точа угловатые камни, на
берега.
Два месяца – до самой седой
осени – я провисел на монтажном поясе над кипящей где-то невообразимо внизу
речной излукой, ломая о камень ногти, давясь известняковой пылью и приплясывая
на жалком пятачке грота. Но бил, бил – сперва кайлом, потом стамеской… бил, как
реаниматор пытается вколотить в мёртвые уже губы кусок своего дыхания.
Наверное, я платил ей за то первое своё случайное
счастье – угадать в жаровне рассветного грота девственную Богиню ахайи.
- Ты отсёк от меня все лишнее, но это работа для
молотобойца. - так она сказала. Или мне, утомлённому тяжёлой и, в общем-то,
бессмысленной работой пригрезилось? Я никогда не разговаривал с нею, даже
мысленно. Только подчас, изнурённый, замахиваясь молотком, вслух материл её
неподатливое, слоящееся тело…
Я знал – моей случайной Богине не протянуть долго.
Её тело – из плохих полумрамора-полуизвестняка, выветрит речная прогонистая
свежесть, сожрут сернистые дожди. Может быть, даже я переживу её, тот, чьи
бренные жилы неспешно точит тяжёлая, как ртуть, кровь.
И она уронит мутную известковую слезу – обидчивая,
она рассудит, наверное: имеет ли право мастер пережить своё создание, оставить
его наедине с самим собой; подарить ему ненужную, неуютную свободу?
Оставив его наедине со временем, размашисто
фехтующим кривдой и истиной…
Потом я уехал, бросив её на съедение ливням – и
снежным бурям скорой зимы. Уехал потому, что просто исполнил то, чего не мог не
исполнить – не подарив никому ни счастья, ни радости – как, впрочем,
большинство топчущих землю… Этот грот, эта скалистая ниша – она была почти
неразличима. С реки она сворачивалась игрой светотени, у подножия нужно было
свернуть шею, чтобы коснуться его глазами. Этот грот – был почти мой. И,
наверное, почти ничей…
Как говорят, я сто лет не бывал в тех краях. Но
знакомые рыбаки рассказали, что мой грот обрушился-таки вниз, едва не убив
случайного загорающего...