НОВЫЕ КНИГИ НАШЕГО АВТОРА ЕВГЕНИЯ СТЕПАНОВА:

 

                         ВОСПОМИНАНИЕ О ЕДИНСТВЕ

 

          Вышедшая книга стихов Евгения Степанова «Портрет» (М., «Вест-Консалтинг, 2006) по автобиографичности исполнения не столько портрет, сколько автопортрет. Пейзажи, друзья, родные, происшедшее, эпизоды, факты жизни поэта — не сразу перетекают в образы, не синхронно — в эстетические категории. Но это каким-то мистическим образом все-таки происходит. В этой книге от нескольких традиций берутся актуальные методы, а не старые темы.

           «Тема», — писал Виктор Шкловский  в первые советские годы, — «угнетает», «занимает слишком много места», «поэты уже начинают бежать из областей, занятых их темами».

          Сейчас мы наблюдаем обратное — поэты застыли, как Нарциссы среди роз самолюбования в однообразии переживаемых тем. Но там, где кончается спор с собой и остается однозначный  монолог, кончается поэзия.  «Портрет» изначально писался не эгоцентрично, к нему  увеличивается интерес по мере чтения вместе с ощущением невыдуманного драматизма внутренних диалогов и жизнеутверждающей философичности.

          Неожиданны движения истории, она  подсказывает творческие идеи, наталкивает на сюжеты. Предметность, стремящаяся  доказать, что в поэзии ничто не случайно. Истина и красота… У них своя логика, — та, что больше, чем объективность, и масштабнее, чем воображение. С таким набором ориентиров можно всегда быть в русле актуальности.

          Дневниковая стилистика книги подчеркивает время перемен. О выразительной детали, наблюдательности Евгения Степанова писалось немало. Трудно не запомнить голубя из стихотворения «Голубь-пенсионер», написанного в 1987 году:

 

                                 По Козицкому зыбкой, нетвердой походкой

                                 Голубь-пенсионер мне навстречу идет.

                                 Может, он, как и я, увлекается водкой,

                                 Может, ест, как и я, где-то триста раз в год.

 

                                – Я не пьянствую. Крошек хватает от булок.

                                – Отвечает мне голубь. – Я просто влюблен

                                В этот вольный, красивый, кривой переулок.

                                И любовью своей, как вином, опьянен.

                               

          Степановский «Портрет» — это постоянный, внимательный возврат к многогранности форм стиха, к сохранению, усвоению отсеянного литературой положительного, что оставили разные стили  – футуризм, заумь, ОБЭРИУ, силлаботоника соцреализма, верлибр, сюрреализм, визуальная поэтика. При успешном микшировании трудно соединимых в общую картину компонентов  важнейшую роль сыграло качество самого языка и стратегия использования многочисленных приемов. Как правило, акценты — это самые легкие и мистические среди других штрихов. Но завершающей является афористичная строка или  тонкий ход лирической рефлексии.

 

                                ………………………………………

                                Я в очень красной  жил в стране.

                                Я был — как все — огнем в огне.

                                И огненный незримый столп

                                Не затухал ни дня во мне.

                                 

 

          Или:  

 

                                 ПОСМОТРИ МНЕ В ГЛАЗА

 

                                 Посмотри мне в глаза –

                                 Даст Господь – ты увидишь

                                 Крепкозубые  слайды плутовки Земли.

                                 И парижский квартал, говорящий на идиш,

                                 И родной – хоть и бешеный – Мант ля жоли.

                                 И родной – хоть не бешеный – русский райцентрик.

                                 И Москву, впрочем, это большой разговор.

                                 И руины моих доморощенных герник.

                                 Даст Господь – ты поймешь –

                                 Как я жил до сих пор.

                                                   

          Естественно звучат фарсовые мотивы.  Диву даешься выверенной силе фантазии и поэтическому темпераменту  родившим столь странные образы –  друг, у которого в руке гиря-небоскреб, женщина с «поп-артовскими» ногами и головой-планетой, Донна Анна, в обожании бегущая за Мерседесом. В хорошем союзе — простота, юмор и фантастика.

 

                                  И прибавят мне к зарплате

                                  Тысячи 142.

                                  В бронированном «Фиате»

                                  Буду ездить по Москве.

 

                                  На такие-то деньжищи

                                  Свежие мозги куплю.

                                  Встреченным на трассе нищим

                                  Дам хотя бы по рублю.

                          

                                  И валютные путанки

                                  Скажут мне:

                                  – Что хочешь ты?

                                  – Я хочу читать Бианки

                                  Со светла до темноты.

 

                                  Буду ездить непрестанно

                                  По Москве, не зная бед.

                                  И, быть может, Донна Анна

                                  Побежит за мною вслед.

 

Даже в играх с тавтологией «гаммам пианиста» удается хранить внутри воздух:

                     

                                  не может быть

                                  а может быть

                                  не может

                                  быть

                                  а может

                                  быть

                                  ну что же

                                  быть

                                  или не быть

                                  не может быть

                                  а может быть

                                    

     Отсутствие агрессии, вычурного эгоцентризма, манерных жалоб, сомнительных капризов, приземленного остранения… Такая прозрачность стиля необычна для современной книги стихов.  Программное  в «Портрете» возникает и объединяет… По-моему, одно из ключевых стихотворений в книге — «Октябрь».

                               

                                               ОКТЯБРЬ

 

                                  Солнце, точно сонное – мороз.

                                  Осень путь прошла до середины.

                                  Кашляет парижское метро –

                                  Люди вспоминают, что едины.

 

     «Портрет» Степанова» – это не статичный холст, но движимая отражающая мембрана неравнодушия и подлинности, мембрана стойкой ненапрасности бытия, мембрана, испытавшая на себе то, насколько время за  период написания книги переменило, но не уменьшило мир, а с ним  и страну. Красоты в мире — слава Богу! — прибыло.

                                                                                                    Юлия Григорьева

 

----------------------------------------------------------------

Евгений Степанов, «Лю», «Вест-Консалтинг», 2006.

 

Книга Евгения Степанова «Лю» состоит из двух повестей — «Лю» и «Жертва палиндрома».   

«Жертва палиндрома» — одно из моих любимых произведений современной русской прозы, перечитывать его всегда интересно. Ситуация страшная —  поэта за незнакомые по жанру стихи (палиндромы) родственники сочли безумным и поместили в психиатрическую лечебницу. Так все сработало — грамотно, просто. Административная машина среагировала на нечто выходящее из общего строя. Вердикт непонятному методом исключения. Первая плата за то, что писал не гладенько,  не привычно. Махатма Ганди говорил, что каждый порядочный человек должен немного посидеть в тюрьме, и чем раньше, тем лучше. Такова для героя повести мера наказания,  страшная мера, ведь преступник, которому отказывают вопреки законам природы в его праве на свободу, — нарушил закон общества, признаваемый же сумасшедшим лишен даже приговора самого сурового суда, он поражен во всех мыслимых правах, да и в праве на саму мысль. Это высшая мера, вынесенная сознанию человека, вынесенная поэзии. Невозможно без содрогания  читать хронику давления безжалостного бюрократического аппарата государственного психиатрического терроризма на поэта, который сражается за то, чтобы действительно не сойти с ума, что сродни борьбе за каждую минуту жизни в нацистском концлагере. Мир психических больных (и тех, кто невольно оказался на их месте!) и ужасен, и неповторим, и человечен, и милосерден, как в итоге все, что творится в страдающей душе.

          Смешное здесь не работает в привычном качестве, ирония приобретает странное измерение, подробности не вязки, отвратительное не отталкивает – оно очищает, фантазия,  стратегия просто и не нужны, а между словами, как это не удивительно – свет и пространство.

          Мир безумия — равный самому себе и более подлинный в прозрениях, чем весь остальной мир. Мир, равный нулю и солнцу одновременно. Не просто выжить, но остаться на высоте, не отступить, не деградировать, победить, бесстрашно описать кошмар, не спрятав глаза, хочет поэт, и это далеко не рядовая    реакция на насилие. Здесь ритм становится предельно близким к физиологии, как в описаниях безумных, полубредовых картин нищеты довоенной Германии в книгах Ганса Фаллады.

         Если эта повесть столь запоминается читателю, не означает ли это то, что нас обступила другая — вялая, скользящая, манерная и сытая проза, герои которой не похожи на Ганди, герои с иной нервной системой — лабильной, ленивой, эластичной, непробиваемой, покрытой жирком. А не безумными ли кажутся и сегодня для кого-то юные поэты, максималисты, идущие против течения, пробующие новые или «хорошо забытые» новые формы?

           Повесть «Лю» — трогательный пассионарный дневник страданий современного  «Юного Вертера», проходящего разными путями — то через чистилище «роковой любви», то (пылающим фениксом) — через горнило старозаветной «жестокой любви», самоуничтожающейся и беспрестанно возвращающейся на круги своя. Вызывающий восхищение герой повести Сидор Иванов, словно врач, ученый ставящий на себе опасный опыт, увлекательно исследует все метаморфозы любви, стремящиеся к высотам пиковых напряжений. Это стихи в прозе, одно большое стихотворение о несчастной любви. Если такие сладостные страдания возможно пережить, то, наверно, о них следует и читать, вникая в параллельный мир, мерцающий над-мир необдуманных действий, мистических и несоединимых сочетаний чувств, ложных иллюзий, умопомрачительных маневров, неправдоподобных интриг, нелепых надежд и неземного счастья.

 

                                                        

Евгений Степанов, «Люди, разговоры, города», «Вест-Консалтинг», 2006.

Книга Евгения «Люди, разговоры, годы» посвящена детству, юности, учебе, вступлению в литературу, годам эмиграции. Далее — противоречивый литературный мир, имена, занимательные истории из жизни писателей. Книга заключает в себе особенную меру передачи подробностей, не затеняющую живости повествования, она исповедальна, напитана энергией встреч-открытий, дающих толчок искусству, встреч, казалось бы, неприметных, но по своему знаменательных, из разряда тех встреч, что Блок называл «шестами». Эта книга неожиданна для нынешней литературы, полной поверхностных крайностей. Это разговор автора с самим собой и с героями этой книги, звучащий то диалогами, то просто красноречивым безмолвием образов воспоминаний, — разговор непрерывный, проникновенный, открытый. По стилю это динамичный, вариативный, поэтический синкретизм — в нем сочетаются и мемуары, и любовная переписка, и дневник, и судовой журнал, и литературные наброски, и клочки записей из творческой  лаборатории, и журналистские репортажи.  Значит, жизнь изобретательней и прекрасней, чем мы это можем сами себе представить во всякий день, во всякий час, полна лирики, хаоса, загадок, неповторимости. В этом сверкающем от непрестанного мельтешения, таинственном, планетарном муравейнике, — с удивительной решительностью соединены случайные отдаления, параллели и пересечения судеб, вспышки мгновений, дающих освещение с внезапного ракурса, укладываясь в гармоничную, захватывающую, неизбывную и яркую картину. Постепенно обилие событий и их участников подчиняется крепкому ритму, потоку, дарящему свою мелодию, имеющему свою логику. 

       При всей своей броской, питторескной фрагментарности, где каждая из частиц    многожанровой мозаики предстает, как вывод из незаметной и томной грани  спонтанного бытия, где каждая частица стремится к завершенности, к самоценности, — при всем при том, — книга убедительно передает главное — тему поучительного и прекрасного, центрального урока из уроков, — универсального урока жизни. А еще и от того, что язык книги чувственно-лаконичный, запоминающийся и экспрессивный.  

 

Евгений Степанов, «Ира, белая герла», «Вест-Консалтинг», 2006.

Книга Евгения Степанова «Ира белая герла» — живо написанная книга рассказов о современных жителях большого города. Чаще всего — это обычные люди, милые россияне, они по разному, — кто меланхолично, кто экспрессивно, — реагируют на немыслимо ускорившийся темп жизни постперестроечной  сумятицы, взрывом разбросавшей их осколками по всей земле, от Москвы до Парижа и Нью-Йорка. Тут и серые переулки Москвы начала 90-х, и пестрые картинки городов Европы и Америки, хорошо увиденные детали и точные наблюдения, великолепные философские этюды, которые когда-то называли «авторскими отступлениями» и будто увиденные через объектив прозрачные лирические «фотосессии».

             Современность в произведениях Евгения Степанова предстает вновь такой, какой она и является —  узнаваемой, это и ждет сегодняшняя литература, как новый импульс чтению и искусству.

 

                                                  Юрий Милорава